«В нашей истории снам
принадлежит решающая роль».
Томас Манн

Заполучив в жены богатую невесту и став зятем российского креза, коего усиленно лелеяли императорский двор и сам государь, Александр Александрович Половцов занялся своей сенатской карьерой. На него тотчас обратило благосклонные взоры дворцовое окружение – чиновники самого высокого ранга, члены императорской семьи. Все интуитивно почуяли в нем если не своего, то,  безусловно, нужного человека. А успешный, фортуной осчастливленный, сенатор учился держать себя с придворным достоинством.

читать журнальный вариант

Молодая супруга, готовясь стать матерью, большую часть времени проводила под Лугой в родовом имении Половцовых  с загадочным названием Рапти – близ речки Рапотки расположилось. Впрочем, на Руси говорят, хоть горшком назови, только в печку не ставь: имение смотрелось так, будто Бог первым почтил его  выбрать себе местоположение на берегу большого родникового озера. Господский дворец, построенный с оглядкой на Версаль, малахитовой отделкой вписывался в зелень окружающего парка. Череменецкое озеро питали бесчисленные ключи-кипуны, делая его глубины холодными и сказочно прозрачными.

 

Дворец Половцовых в Рапти. Окрестности г. Луги. Современный поселок. им. Дзержинского. Дворец взорван в годы Великой Отечественной войны. Из фондов Лужского краеведческого музея

   Усадебный парк затейливо гармонировал с  обширным плодово-ягодным садом. Его завершали пасека, фермы скота и птицы. Ради охотничьих забав здесь выращивали цыплят фазанов. Каждую весну их сотнями выпускали в лес, а осенью хозяин и его столичные гости устраивали богатую фазанью охоту. Где, как не на охотничьем привале, считал сенатор, можно вперемешку с дворцовыми анекдотами выведать и тайны двора, его интриги.

В виду помещичьей усадьбы на островах словно бы плыли по озерной глади золоченые  купола старинного Череменецкого монастыря с храмом Преображения. Владельцы усадьбы державно покровительствовали обители  как семейной молельне и родовой усыпальнице.

После смерти папаши Надежда и вовсе зачастила в Рапти.

Одиночество здесь не утомляло. Она часами гуляла по парку и об руку с садовником пропалывала лужайку ландышей, самостийно взявшихся по берегу Рапотки. Эта ее цветочная картинка не походила на ухоженные садовые клумбы, а в соседстве с речкой-ручьем являла собой нерукотворную поляну.  Она любила коротать здесь целые утра. Вдыхать аромат цветов и слушать едва уловимый звон. Порой ей казалось, что звенят не струйки ручья, а колокольчики ландышей.

Рапти. Вид на партерный сад. Из фондов Лужского краеведческого музея

   Привела однажды и Половцова послушать. Александр затею оценил, обнял жену, а сам, оглядев округу, подумал:  почему бы это пустующее пространство в несколько десятин целиком не засеять плантацией ландышей? Дворовым девкам нехлопотная работа, а весной на столичных базарах букеты майских многолетников ходко пойдут. Зачем добру пропадать?

Освоив парк и его округу, Надежда выбиралась и в окрестные деревни. Привлек к себе Солнцев Берег. Имя красивое, а дворы один другого скуднее – редко однолошадные, а то и вовсе без тягловой силы. А куда без лошади семье? Вот и уходили мужики батрачить или на сезонные работы. Самые рукастые кустарно работали экипажи, гармони, корзины плели, шили обиходную обувь и одежду.

А одна изба на отшибе оказалась и вовсе без мужика. На бобылку смотреть было больно, и Надежда собрала все, что при ней оказалось из денег. Но вот ведь что проклюнулось-зародилось в ней: не деньги будто бы, а что-то другое надобилось вдове. А что? Вопрос этот мучил Надежду, и не находила она ответа. Плавающие в озере лучи, звенящая поляна ландышей – не то чтобы не радовали, а обретались теперь никчемностью, живой пустотой. Ей впервые стало боязно и бессильно без папаши.

Во сне, явившемся той ночью, девочке Наде предстал и Солнцев Берег, и уходящая в бесконечность многоезжая дорога, коей вовсе не было в деревне. Но Надя  тотчас узнала ее.

И. Левитан. Владимирка. 1892 г.

Только-только брезжило утро.

Избушка стояла на самом краю деревни, словно отторгнутая ею как очаг злосчастья, от нее исходивший. Сломан и повален плетень, не скошен и взялся уже соломой луг пониклой травы; расхристаны двери пустого хлева; одинокая курица бродит по двору, где рассыпаны остатки поленницы дров. Все гляделось нежилым, наскоро оставленным людьми.

Поднявшись по ступеням крыльца, заглянув в сени, девочка Надя и в доме не чаяла никого найти. Но на лавке у голого стола сидела женщина в темном, упавшем на плечи платке. Он смотрела навстречу Наде, но мимо нее. Все на ней, как и вокруг, мертво кричало о беде. Живыми казались только икона Божьей Матери, снятая с божницы и лежавшая на столе, и свеча, догоравшая рядом с ней. Словно бы женщина последним усилием и отчаянной надеждой приблизила к себе Богоматерь. Но и свеча догорала,  отнимая проблески жизни и у иконы.

Наде  предстала клоака  беды, никем и ничем не поправимой.

Девочка подошла к женщине и молча коснулась ее распущенных волос.

Ничего вокруг не изменилось, но ожили глаза женщины. Она поднялась и стояла, словно бы приходя в себя. И вдруг засуетилась, загремела какой-то посудой…

А перед Надей объявилась Белая Горлица, опять та самая птаха. Знакомо прошлась по крашеному, в трещинах, подоконнику, лавкам вдоль стен, скакнула на стол.

   –  Здравствуй, Бога́тична! – сказала человечьим голосом. – Как живется тебе в греховном этом мире? Вижу, вижу… Вся в трудах.  Показала дулю Лукавому. Проглядел он тебя.

   –  Я старалась, Горлица, – ответила девочка Надя. –  Почти затемно пришла.

   – Штука не в том, подруга. Лукавый никогда                                                                                                            не дремлет. Ты это знай. Другим ты его оставила с носом – нет на тебе пока греховной плоти. Берегись ее и не обольщайся, Бога́тична: другого такого случая  Нечистый тебе не даст. Не таковский.

Они помолчали, наблюдая за горемычной. Та не видела их и продолжала свою суету. Растопила печь, достала из подпола чугунок картофеля, вымыла клубни в сенях и поставила чугунок на огонь камина. Достала из шкафа завернутый в холст остаток хлебного каравая, изрезала ножом на ломти, круто посолила из солонки. И снова огляделась вокруг, словно бы не узнавая себя. Ее́ все было и не ее совсем.

Чугунок уже кипел на плите. Повернув певуче ключ, женщина подняла крышку сундука и, порывшись, достала пахнущий нафталином сарафан своей молодости. Встряхнула, уткнулась в него лицом. Пальцы перебирали, комкали в кулак влажневшую от слез материю:

  Васичка-а-а… Детки мои-и-и, запричитала неслышно. И долго-долго стояла молча.

Потом бросила  сарафан на кровать, кинулась к плите, ухватом сняла чугунок с огня.

Ведь вот-вот покажутся, вот-вот придут. Рассупонилась, старая…

Она принялась торопливо собирать узел с посудиной картофеля                                            и хлебом – все, что оставалось в доме.

   –  Ну, прощай, Бога́тична, – заторопилась и Горлица. – Так ладно  у тебя получилось с этой горемычной. Ну, загляденье прямо. А мне пора. Полечу, порадую Вседержителя. У него всегда и вечно мало радости за людей. А ты смотри, смотри, подруга, на плоды своего заделья.

   И исчезла Горлица.

Деревня Солнцев Берег теперь оказалась не под Лугой, а на обочине широкой и пыльной Владимирки. Первая утренняя партия каторжан, снявшись с ночлега, пылила, подходя к деревне. Звенели кандалы. Пахнуло в утреннем воздухе дымом цигарок, коими разговлялись стражники. Плыла над широкой людской вереницей протяжная песня. Кто-то выкрикивал начальные слова, и за ними тянулся плохо различимый напев.

Деревня молча, нелюбопытно провожала очередной кандальный караван. Редко кто останавливался, только босоногие ребятишки тянулись вслед.

Окрестности деревни Солнцев Берег. Въездная дубовая аллея. Фото Ирины Голубевой

   А вот на показавшуюся из ворот последнего дома Марфу, потерявшую в одночасье на отходном промысле мужа и двоих сыновей, все сразу вытаращились – кто руки в бока, кто рот разинув, а кто с насмешливым любопытством. «Это с какого рожна наша-то вдовушка вырядилась? Никак последнее смела по сусекам. И кому угораздила-то, дуреха – разбубновым тузам! Да им здесь конца не будет, и не напасешься на них. Курицу-то последнюю почто заодно не прихватила, юродивая?»

А Марфа подошла к идущим с краю, низко поклонилась, держа в обеих руках деревянную мису с картошкой и хлебом, и стояла в поклоне, пока проходившие все не разобрали. А один, коему не досталось, подцепил  колодкой ее пустую посудину и, прокатившись, упала она в придорожную пыль.

Деревня одобрительно хохотнула.

А Марфа и бровью не повела. Осеняла идущих крестом многократно, а когда отпылили, подняла свою посудину и направилась к дому.

Проснувшись, Надежда задумалась: кто приготовил для нее такой  складный сон-былицу? Белая Горлица? Или сам Всевышний? Да не случилось ли это с ней и в яви?

***

читать журнальный вариант

Горбунов Юний

Автор: Горбунов Юний Алексеевич 

Редактор отдела «Река времени» в журнале «Уральский следопыт». После окончания УрГУ работал в редакциях уральских газет, журнале «Урал». Был инициатором создания и первым руководителем всероссийской общественной организации «Содружество павленковских библиотек». Автор книги об издателе-просветителе Ф.Ф.Павленкове и многих научно-популярных статей о нем, серии очерков о женщинах великокняжеской Руси, нескольких книжек публицистики, составитель словаря «Писательницы России». Его очерки и рассказы печатались в «Уральском следопыте», «Урале» и другой уральской периодике