Семьдесят шесть

Подгузники… Да, именно они – самое противное. Символ человеческой беспомощности. Сиделка Халия, прежде чем сменить памперс болящей, натягивает резиновые перчатки, которыми затем касается Джессики, а касания резиновых перчаток… Брр… Не человеческие, как будто бы робот орудует манипуляторами. И выражение лица сиделки – бесчувственное, что усиливает впечатление. Брезгует… Джессика и сама бы счастьем не лучилась, но… Усатая мексиканка, доившая коз в каком-нибудь загаженном сарае, приехавшая в Штаты по «грин-карте», брезгует прикоснуться к ней, Джессике Альме Возник, весьма уважаемой и зажиточной миссис. Сам факт выводит из себя! Джессика Альма Возник, между прочим, немало сделала на ниве благотворительности, в том числе и для иммигрантов… Вот, пожалуйста – благодарность!

Халия сменит подгузник, запрячет его в мусорный мешок, перчатки туда же, улыбнётся заученной дежурной улыбкой, спросит стандартно: «Вам ничего не нужно, миссис Возник? У вас всё в порядке?»

– Иди к черту, la hija de putas! Понаприезжали, выучились у белых скотским манерам! У тебя глаз нет? Как может быть «всё в порядке»?

Не снимая с лица лядской улыбки, сиделка погладит Джессику по сединам, поправит подушку, даст попить и выйдет из комнаты, прихватив мусорный пакет с использованным подгузником, и перчаточками «фи-фи-фи».

Нет, пожалуй, самое противное – улыбки. Домашний доктор Гринберг, доктор Куини из больницы, фельдшеры «скорой помощи», медсёстры, сиделки, даже, чёрт побери, её сын Генри – все улыбались! Как будто бы в инсульте, в овощном состоянии, когда половиной тела вообще нельзя управлять, а другая половина ослаблена до невозможности, болят дряблые мышцы с суставами, рот перекосило, есть что-то смешное. Ну, Генри, наверное, может радоваться – ему достанется наследство: несколько фермерских хозяйств и консервное производство… Доктора тоже улыбаются не без причины, в предвкушении оплаты счетов. Улыбки искренние, только маскируют их, сволочи, под заботу и милосердие. А гробовщики могли бы и вовсе открыто смеяться, клиент почти дозрел, но делают морду бетонной – так принято. Лицемеры, вокруг одни лицемеры!

Впрочем, нет, дочка плакала. Искренне, хоть и пьяно. Господи, ну почему Сара дура и падка на кретиноподобных мужчин – приходится фирму оставлять только на сына?! Дочке, конечно, Джессика создала трастовый фонд с лимитом на получение денег, иначе та быстренько активы пустит по ветру… Сара, её милая Сара… Да пропади она пропадом! Всю жизнь, с момента рождения, сплошные хлопоты с девчонкой. То лишай подцепит, то с велосипеда грохнется – зубы выбьет, то залетит от Чарли Бейседжа! Говорила же, не путайся с парнями-старшеклассниками, у них только одно на уме! В итоге – разбитое сердце и два аборта подряд! Чему только в школе учат?! А колледж, что, лучше? Итогом всё равно наркотическая и алкогольная зависимости, третий муж, а внуков Джессике так и не подарила. Искренняя лузерша Сара.

Генри, конечно, поумнее, только где он? Заедет раз в недельку на часок. Деньги, деньги, деньги… Как будто бы Джессика с Робертом надрывались всю жизнь, чтобы дети так много работали! Сколько денег человеку нужно?

– Мама, чем больше денег, тем большего внимания они требуют.

– Люди, Генри… Люди требуют внимания.

– На мне руководство тремя компаниями, общий штат сотрудников – более полутора тысяч человек. У них есть семьи, кредитные обязательства, а на дворе затянувшийся финансовый кризис. Да, люди требуют внимания, ты права!

– Верни мне внука! Чтобы рядом находился, а не учился на другом конце света! Чему европейцы научат? Чем хуже наши университеты?

– Мам, Сэм достаточно взрослый, чтобы жить собственной жизнью. Может быть, и правнуков дождёшься… Не волнуйся, я о тебе позабочусь… И не ругайся на Халию, а то уже третью сиделку меняю. Оплату пришлось повысить… Будь к людям добрее.

– Иди к чёрту, Генри, вместе со своими деньгами! Знаю, помру – фермы продашь! Тебе никогда не нравилась сельская жизнь. Зачем из дома забрал, перевёз в квартиру? Города силы вытягивают, а земля предков… Генри, нельзя продавать землю! Поклянись!

– Здесь проще заботиться о тебе, медицинская помощь лучше, я могу регулярно навещать…

– Зубы-то не заговаривай! Выучился на юриста, чтобы честных людей охмурять! Клянись, а то прокляну! Извещание заменю!

– Завещание… Мам, не волнуйся…

Не волнуйся. Как не волноваться-то? Трое детей было, муж, хозяйство. Где всё? Муж умер в постели шлюхи, чтобы вертеться ему в пекле на сковороде, более пятнадцати лет назад. Клиффорд отдал долг стране, та дала сдачу похоронами за казённый счет на военном кладбище, салютом из карабинов никогда не бывавших в бою и треугольником сложенного флага. Генри погряз в бизнесе, наплевав на личную жизнь. Сара, её милая Сара – дура, прости господи. И она, Джессика Альма Возник, превратилась в овощ! Как не нервничать, когда положение дел из рук вон плохо?! Всё не так, как должно было бы быть!

А как должно было быть? Постоянно находилось что-то, что откладывалось «на потом». Книги – целая библиотека набралась, развлечение для пенсии. Не смотренные фильмы, умение вышивать нитками картины, мастерство печь тоненькие блинчики. Хотелось съездить в…. Куда-нибудь, пусть на Ниагарский водопад – ведь пенсионеры путешествуют. Написать книгу…

Третий год Джессика лежит в постели, пялится в потолок и перебирает в уме самые противные вещи на свете.

Вот, кстати, потолок! Чудовищен, поскольку высмотрела на нём все неровности и трещинки. Надоел каждодневностью! Глаза открываешь и…

– Джесс, какая же ты стала сварливая!

Если бы не до боли знакомый голос, то миссис Возник подумала бы, что фраза донеслась из телевизора или сама себе что-то сказала – бывает, случается. Ещё вариант со слуховыми галлюцинациями у некоторых инсультников актуален. Джессика замерла. Тишина, тишина, ещё немного тишины и можно вычеркнуть фразу из памяти, тем более, что дырок там побольше, чем в дуршлаге. Ну, ладно, не совсем тишина – слышно, как Халия что-то поёт на кухне, но то не считается.

Раздался смех и в поле зрения показался улыбающийся Роберт, покойный супруг.

– Как же рад тебя видеть!

И этот с улыбкой!

– Б… Бобби?

– Да, Джесс.

– Бобби, но ты же…

– Умер. Тело, не душа. Мы же вместе в церковь ходили, слушали проповеди отца Макдонахью. Удивительно? Хе-хе… Но, вот так…

– Хе-грм… Чего надо, старый паскудник?

– Мне? Пришёл за тобой.

– А что, я звала? На что мне сдалось твое общество, блудливая морда?

Роберт покачал головой, вздохнул, вновь улыбнулся:

– Джесс, то дела давно минувших дней. Я, конечно, прошу прощения за причиненную боль, за измены, ссоры и непонимания. Но нужно идти дальше, оставив прошлое истории. К тому же нас связывает клятва у алтаря. Помнишь? «И в горести, и в радости, пока смерть не разлучит».

– Так ты сдох уже давно!

– Душа бессмертна, а брак соединяет души.

– Пошёл к дьяволу, Роберт Возник, век бы тебя не видеть! И не собираюсь я помирать!

– Душа твоя заперта в старом измученном теле. Пойдём со мной, я покажу путь в страну, где боль, печали и заботы…

– Заткнись! И слушать не желаю! Тоже мне, нашли проводника на тот свет! Что, кандидатуры иной не нашлось? Я бы рада была увидеть брата или Клиффа… Но Бобби Возник?! Нет! Провались пропадом, сгинь! Хе-грм… Тьфу!

Миссис Возник смачно плюнула призраку покойного супруга прямо в глаз – возмущение подарило ей сил и меткости. Призрак вздрогнул, улыбка исчезла.

– Я…

– Растворись! Убирайся туда, откуда явился! И передай своим боссам, что я не собираюсь умирать – у меня еще в этом мире куча дел! А если и пришлют кого, то только не тебя! Видеть не желаю!

– Миссис Возник, подождите! Я просто следую протоколу! Я на самом деле не ваш супруг! Меня зовут Алигер и я жнец, собирающий души. Брать внешности родственников – это дань традиции… Сейчас открою портал, вы увидите свет и…

– Так ты ещё и не Бобби?! Изыди, демон! Изыди, а то визжать буду! А-а-а, Халия, тащи скорее распятие! А-ааа!!!

Жнец Алигер, имеющий внешность покойного Роберта Возника, зло сплюнул себе под ноги, развернулся и, бормоча «да пошла ты сама, старая карга», скрылся в стене комнаты.

На кухне сиделка Халия, курила в форточку и слушала крики подопечной, приглушенно раздающиеся из соседней комнаты. «Халия! Халия! Где ты, дочь шлюхи? Уволю! Халия!»

– Мадонна, когда же дух старухи найдёт упокоение? – вздохнула мексиканка, выкинула окурок на улицу и поспешила на крики.

Мадонна не вняла просьбе сиделки – миссис Возник неожиданно пошла на поправку и самочувствие её улучшалось с каждым днём.

Тридцать шесть

 Мари любила бывать в кабинете Филиппа: сидеть, утопая в кресле из потёртой буйволиной кожи, рассматривать постеры старых фильмов в рамках на стенах и слушать, как агент бормочет, читая новое её творение. За пятнадцать лет сотрудничества обстановка комнаты часто менялась, мсье Фьюрени обзаводился новыми трофеями, какими-то безделушками, находившими место на многочисленных полках. Неизменными оставались лишь кресла, за состоянием которых Филипп ревностно следил, да огромный деревянный стол, явно не вписывающийся в общую обстановку.

Мари поёрзала по коже кресла, бросила взгляд на Филиппа, уткнувшегося в планшет, и представила, как они занимаются сексом, используя эти самые мебельные раритеты. «Сними босоножки, шпильками кожу проткнёшь… Ох, осторожно, поцарапаешь столешницу…» «Заткнись, помолчи…» И она затыкает его рот горячим поцелуем. А руки рвут пуговицы, заползают под рубашку. А его руки…

Агент оторвался от чтения, поднял еще затуманенный взгляд на Мари, положил планшет на эротичный и нелепый в авторских мыслях стол.

– Ну, что сказать… Вроде бы неплохое начало. Хотя, наверное, я бы убрал «лядскую улыбку». Да и появление жнеца Алигера какое-то слишком внезапное. Впрочем, как и его исчезновение. Лежит старуха, думает о семье, о противных вещах, вдруг выскакивает потусторонний персонаж, бросает несколько фраз и исчезает. Как-то плавнее нужно его вводить.

– Как скажешь, тебе виднее, как вводить-выводить…

– Что?

– Я говорю, что со стороны виднее. Скажешь плавнее – попробую плавнее. Скажешь убрать улыбку – уберу. Главное, чтобы тебе понравилось.

«Господи, у меня, наверное, все фразы сейчас двусмысленные. Секс, секс – только о нём и могу думать!» – Мари сжала пальцы на подлокотнике, и обивка скрипнула.

– Главное, чтобы продюсерам понравилось. Я что – передаточное звено между творцом и меценатом, паразит. – Мужчина неопределенно повертел в воздухе пальцами и грустно улыбнулся.

– Филипп, не прибедняйся же.

Тот рассмеялся и откинулся назад, демонстрируя Мари гладко выбритый подбородок. «Для своих сорока восьми лет Фил не плох, ох как не плох! Держит, паршивец, форму… Так, спокойно, соберись. Чёрт, да что же со мной происходит?! Филипп же мне как… Как кто? Младший брат? Лядские гормоны! Всё, всё, «лядские» вычеркиваю…»

– Да, вместе мы заработали достаточно евро, чтобы не прибедняться. Так и чем порадуешь на этот раз? Что там дальше, о чём книга? Завязка вроде бы есть. Интрига… Не знаю. Ну, что-то да, несомненно, есть – по такому короткому отрывку не скажешь однозначно. Лежит при смерти зажиточная американка, в своём видении прогоняет жнеца смерти и начинает выздоравливать. Её наследники стараются все же старуху отправить на тот свет, а старуха активно сопротивляется? Шекспировские страсти, облачённые в триллер? Главная героиня достаточно нестандартная. Или всё же мистика? Жнец ей вовсе не привиделся, играет в сатанинскую игру: с помощью старухи прибирает под серп всё семейство. А в финале выясняется, что это сиделка подстроила – какой-то древний индейский культ муэрте с галлюциногенами, управляющими сознанием жертвы. Конечная цель, чтобы старуха переписала наследство на мексиканку. Да, точно – миссис Возник уже тяготится жизнью, умоляет о смерти, но та никак не приходит. И Халия помогает, с условием, что Джессика изменит завещание…

Филипп всегда так поступал – накидывал идеи кучей, остановившись на середине текста. Если угадывал дальнейшее течение сюжета – просил переделать. Мари однажды спросила, почему он сам не пишет? Филипп отмахнулся: «Не хватает усидчивости. Моя стезя всё же сводничество тех, кто истории придумывает, с теми, кто ленится или не в состоянии и поэтому рад купить. А фантазия, да, фантазия помогает в сделках». Буйная фантазия Фьюрени не оставляла порой и десяти процентов от начальной авторской задумки. Мари, впрочем, раньше не сильно возражала – ей не принципиально было, о чем писать. Теплилась мечта – стать популярной писательницей. Мечта с помощью Филиппа осуществилась. Но в этот раз… В этот раз она не могла уступать – предстоящая книга должна стать последней.

– Я… Гхм… Я не думаю, что история будет слишком мистической или с наворотом интриг. – Мари сосредоточила взгляд выше головы агента, стараясь отвлечься от блудливых желаний. – Алигер появляется в самом начале и исчезает. Неизвестно, существовал жнец на самом деле или нет, да это и не важно. Важно другое – Джессика начинает молодеть. Ремиссия, так сказать, старости. У неё улучшилось зрение, стали расти зубы, волосы приобрели пигментацию, кожа разгладилась…

– Пигментацию? – встрепенулся Филипп. – Не вздумай так написать!

– «Её локоны налились пшеничным цветом…» Не суть. В общем, сначала Джессика встала с постели, а через некоторое время переехала из квартиры Генри на свою ферму. Халия… Халия обычная сиделка, получила расчёт и занялась другим пациентом – тоже проходной персонаж. В рассказе важна лишь сама Джесс. Даже её дети не важны. Она понимает, что нужно их отпустить – позволить жить собственными жизнями. Каждый же сам судьбу выбирает, но родители часто недовольны детьми – те не оправдывают ожиданий. Так и не должны! Диктат родителей меняет чадам судьбы. И не только им! Ведь если бы не мать, то Сара, возможно, оказалась куда удачливей, а Генри не строил бы карьеру в бизнесе с таким усердием. Да и Клиффорд, возможно, не пошёл бы в армию. А Роберт – к проститутке. Джессика всё больше понимает, что жизнь нужно прожить вовсе не так, как раньше считала – цепляясь мертвой хваткой в окружающее. Она даже за жнецом не пошла, поскольку не смирялась, боролась, пытаясь что-то вернуть… Но стало происходить ежедневное медленное чудо – Джессика молодела. Возвращалась! Оставалось начать новую жизнь, с новыми мыслями. Она постаралась осуществить отложенные в долгий ящик мечты: научилась печь тонкие блинчики, вышивать картины нитками, прочитала книги из библиотеки, а фильмы пришлось выкинуть, поскольку плёнки размагнитились… Ну и стала путешествовать, чем больше, тем дальше. Пока однажды решила вовсе не возвращаться назад. Пришлось инсценировать смерть, взять другое имя, переехать в другую страну. Ведь это странно же для родных и друзей – постоянно молодеющая женщина!

– Мари…

– Погоди! Филипп, понимаешь, это история о переосмыслении жизни, о той редкой возможности, когда можно переиграть давние решения. Люди жалеют, что молодость слишком глупа, а старость – немощна. А Джессика обладает жизненным опытом, она может сказать читателям, что же на самом деле важно и как жить, не допуская роковых ошибок. Возможно, Господь и сотворил чудо, повернул старость вспять, чтобы она смогла помочь людям посмотреть на жизнь с другой стороны…

– И явил новую мессию на Землю! Был плотник, стала фермерша, почему бы и нет? А вот нет! Нет, нет и еще раз нет. Мари, пойми, твою историю, полную размышлений, нельзя продать. Я бы понял, если бы ты затеяла, как Хаббард, новую религию, на подобной авантюре можно заработать, но писать внежанровую философскую тягомотину – уволь. Милая моя, ты же не первый день в нашем бизнесе, должна бы понимать, что продаётся, а что нет! Дюжина выпущенных бестселлеров ничему не научила? Иди на рынок с тем, что жаждет народ. Я понимаю, ты считаешь себя талантливым и успешным писателем, популярным автором, востребованным сценаристом, творцом. И как творец думаешь, что достаточно поработала на публику, привлекла внимание к своему голосу, теперь можно сотворить нечто оригинальное, вне шаблонов. А, знаешь, я не против – твори. Издай книгу за собственный счёт. Или вообще – выложи в Сеть бесплатно, поскольку это самое разумное. Ведь никто за подобное денег не даст, а если и да, то единицы. Но единицы не окупят сил и времени на создание произведения. Плюс ситуация введёт тебя в депрессию, а в ней не сможешь написать ничего толкового. Сплошные убытки! Нет, ты пробуй, пробуй, только до тебя уже пробовали. Да и сюжетец, когда человек живёт наоборот, от старости к молодости, уже проскакивал. Не помню названия…

Мари опустила взгляд с Бреда Питта в образе Бенджамина Баттона на Филиппа Фьюрени и отметила про себя с каким-то твёрдым равнодушием, что все-таки нет, любовник ей требуется помоложе. Бушевавшая внутри страсть неожиданно прошла, накатило разочарование. Агент почувствовал сквознячок, как-то неловко дёрнул плечом, добавил:

– Да, возможно, я сейчас говорю обидные вещи. Но разумные. Успешность – во многом следование правилам, их нарушение ни к чему хорошему не приведёт. Я же о тебе забочусь!

– Да, конечно… Филипп, как ты думаешь, сколько мне лет?

– Перестань кокетничать, я видел твой паспорт. Но выглядишь прекрасно, уверяю. И это не пустой комплимент.

– Ведь дело не в пластике или косметике…

– Мари, но всё же, съезди на побережье, развейся. У моих знакомых есть пляжный домик на Ривьере, думаю, он сейчас свободен… Отдохни недельку, полюбуйся на волны. Сейчас я не смогу получить за твою историю ни у кого аванса. Попробуй отнестись ко всему проще, накропай ещё несколько страниц или синопсис…

Писательница улыбнулась скупой улыбкой, решительно встала из кресла, которое показалось ей грязным, произнесла «хорошо», развернулась на каблуках и направилась к дверям кабинета.

– Мари, воспользуйся моим предложением! Чайки, солёный воздух… Я позвоню, как только всё организую… – неслось ей в спину.

Стеклянная дверь из-за доводчика закрылась мягко. Жаль, хотелось ею хлопнуть от души.

Секретарь оторвалась от компьютера и вопросительно посмотрела на вышедшую от патрона посетительницу. Та демонстративно швырнула в мусорную корзину свой коммуникатор и произнесла, четко разделяя звонкие слова:

– Передайте Филиппу, что он уволен. О сексе не может идти речи.

Шесть

Больше всего на свете Виктория не любила будильники. Выспаться всласть – вот то немногое, что она требовала безоговорочно от жизни. Можно недоедать, ходить в рванье, утопать в долгах, но если спать столько, сколько нужно организму, то можно чувствовать себя счастливой. Этой мудрости её Ба научила, а уж мудрости у Ба не занимать. Виктория приучила близких не будить её ни под каким предлогом, кроме тех случаев, когда жизни может угрожать опасность. Хорошая звуко- и светоизоляция спальни, отсутствие электронных приборов, понимающие люди рядом – и почти каждое пробуждение являлось счастливым. Даже следующие за тяжёлыми днями, сумасшедшими вечерами и бессонными ночами.

Поэтому сейчас, шлёпая босыми ногами по тёплым вощёным доскам пола коридора на кухню, в пижаме, с растрёпанными волосами и припухшим ото сна лицом, молодая женщина улыбалась. Вчера же пришлось хоронить отца.

На кухне возле окна стоял Джордж, смотрел задумчиво на пляж и потягивал из кружки кофе.

– Доброе утро, моя радость, – промурлыкала соня.

– Уж скорее день, сладкая. Дай поцелую.

– Мм, я не чистила зубы.

– Ну, тогда дай обниму – ты такая со сна милая.

Постояли обнявшись, обмениваясь запахами и теплом друг друга. Посмотрели вместе в окно. Там, за стеклом, разливалась синева неба с океаном, а до синевы простирался почти белый песок. Где-то на полпути от дома до кромки воды темнела маленькая фигурка сидящего ребёнка.

– Как наше чудовище? – нахмурилась Виктория.

– Хандрит. – Джордж поднёс кружку к губам и сделал глоток. Покатал во рту остывший кофе, проглотил, добавил задумчиво: – Уже долго, со вчерашнего дня. Ничего не ела, только сок пила и молоко с печеньем. Спать даже не ложилась. Ушла на пляж, сидит, смотрит на океан. Говорит, что ей хорошо.

– Ну, это мы ещё посмотрим! – Виктория отпрянула от мужа, завозилась с намазыванием бутербродов и приготовлением сладкого чая, накинула халат, направилась к одинокой фигурке.

Тень упала рядом с рукой шестилетнего на вид создания, перебирающего пальчиками песок. Девочка медленно повернула голову и посмотрела на Викторию с подносом. Неестественная, неподвижная, почти кукольная маска лица, внимательные серые глаза, которые, казалось, продавливали тяжёлым взглядом. Виктория остановилась, в нерешительности поправила растрепавшиеся от ветра волосы, робко улыбнулась. Девочка почти не отреагировала, продолжая пересыпать между пальцами песок.

– Садись уж, – произнес странный ребёнок и хлопнул ладошкой рядом с собой, – послушаем вместе ворчание волн.

Бренча посудой на подносе Виктория неловко присела, взяла с тарелки бутерброд, протянула девочке, но та лишь головой мотнула – не хочу.

– Как ты, Ба? – робко спросила Виктория.

– Как я? Хм, хороший вопрос. Как я…. – ребёнок повернул неподвижное лицо к океану, принявшись разглядывать чаек.

– Я вчера старалась вспомнить. Где бывала, с кем встречалась… Твоего отца… В голове какие-то обрывистые моменты прошлого, да и то – не уверена, что они происходили со мной. Может быть, это сны, фантазии, сюжеты… Тогда решила вспомнить свои книги, записи, заметки. Достала. Оказалось, что практически не помню французский язык. Вот так… Взяла переводные издания. Посмотрела, почитала… Знаешь, малыш, я пролистала их все, те, что на английском. Удивительно, не помню, чтобы их писала…

Ба замолчала, но ненадолго. Ей нужны были паузы, как будто бы она вспоминала слова.

– На свете не так уж много вещей, которые можно назвать вечными. И почти все сейчас здесь. Вода… Постоянно разная, но всё равно вода. Форму меняет, но не исчезает. Её можно слушать, слушать, слушать – не надоедает. Воздух… Песок и камни… Ещё огонь… Они меняют формы, но… Были, есть и будут. Ещё время… Не знаю, может быть, я стала такой же, как они? Вечной? Постоянно меняющей форму? Только это не правильно! Люди не такие, как стихии! Те однородны, целостны, а какая же в людях целостность? Я прожила сто сорок шесть лет и, возможно, через шесть лет превращусь в эмбриона. Или процесс вновь обратится вспять: стану старше, потом и вовсе состарюсь, почти как нормальная. Какая-то нелепость… Тело, разум и душа – единый организм, симбиоз. Но тело постоянно меняется, разум постоянно меняется, а душа… Что она? Просто энергия, заставляющая быть живым? Ведь сколько личностей я уже сменила, сколько жизней прожила! Память уходит, всё забывается… Так что же остаётся? Какой смысл для меня в вечности? Это не правильно – хоронить внуков, при том не в состоянии вспомнить их лиц… Нашла дневниковые записи – оказывается, я сильно любила Сэма. А не помню… Химия тела вновь заставляет меня всё забыть. Потом и читать, потом и говорить. Уже сейчас напрягаюсь, но не понимаю вещей, в которых когда-то прекрасно разбиралась. Секс, например… Мы все рабы тела, его развития и угасания. Зачем нужна такая вечность? Вечность рабства! Мука…

– Ба, всё в порядке, – Виктория накрыла своей ладонью маленькую ручку, пересыпающую песок, – я рядом. Ты не одна. Я буду с тобой, что бы ни произошло, до конца. А если вновь вырастешь – родишь дочку. Представляешь – моя бабушка будет младше меня! Вновь узнаешь, что такое секс, а уж опыта, думаю, тебе не занимать. Там же разум не нужен!

На серьёзном кукольном личике впервые за разговор проскользнула улыбка.

– Ну, вот, видишь, всегда есть повод улыбнуться. – Виктория протянула Ба тарелку. – Съешь бутерброд.

– Малыш, эту еду невозможно есть. Ветер, песок… – Ба рассмеялась. – Ох, и глупая же ты у меня! А все оптимисты глупые. Вот скажи, что самое противное на свете?

– Будильники, ясное дело.

– Нет, подгузники! Ну, ничего, скоро узнаешь…

Ноль

Крик младенца резко прервался и утонул в паузе голографического воспроизведения. Глаза-щёлочки, полные слёз, судорожно стиснутые кулачки, зев беззубого рта…

– В данный период времени объект готов к реверсу. Личность почти стёрта, душа очищена, тело лишено особых отметин… И я бы даже сказал, что это совершенно новый человек! Знаешь, чем дольше наблюдаю, тем больше происходящее мне по нраву!

Самаэль обернулся к собеседнику, взял распечатку и потряс листками:

– Ты только взгляни на выкладки! Общая экономия ресурсов оценивается в девяносто восемь процентов! Для одной особи! А если транспонировать результаты на группу – результативность окажется выше. Падает загруженность жнецов, количество неуспокоенных резко снижается…

– Иеремия остаётся не у дел…

– Да хоть бы и так! Нет, я понимаю, что Михаилу очень хочется помахать мечишком при Армагеддоне, но конец оперы опять откладывается, а механизм системы давно жрёт общие ресурсы сверх расчётных. Даже две мировых войны не решили проблему перенаселения: человечество усиленно перетаскивает на себя объем Сосуда Душ. Уриил, ну будь же хоть ты благоразумней – Серединная Реальность теряет биосферу из-за людей! Но ведь и не одна она! Дисбаланс между количеством грешников и праведников заставляет моих демонов выкладываться сверх всяких норм, в то время как ангелы плюют от скуки с небес!

– Переходят к Гавриилу в хранители, – задумчиво отмахнулся Уриил, – не в этом дело.

– А в чём?! – Самаэль бросил листки на стол, и те заскользили по гладкой прозрачной поверхности, провожаемые взглядом алых глаз посетителя.

Зрелище встречи двух архангелов могло бы показаться случайному наблюдателю из Серединной Реальности бредом агонизирующего сознания евангелиста. Уриил, властитель светил, имел антрацитового цвета кожу с золотыми прожилками вен, кроваво-красные глаза и полное отсутствие растительности на голове. Его собрат, Самаэль, напротив, лучился ослепительным белым сиянием, которое, тем не менее, создавало вокруг него настолько глубокие тени, что те казались дырами. Кабинет, в котором архангелы заседали, убранством мог напомнить смертному вполне привычный хай-тек, разве что стены состояли из материала, схожего с молочно-матовым уплотнённым туманом.

– Сводки, конечно, хорошо, – продолжил после недолгой паузы Уриил, – и я даже прекрасно знаю, к чему ты сведёшь. Модель устарела, Чистилище с Эдемом уже никому не нужны, мировой порядок с тех пор, как Бог для нас исчез, уже не тот…

Самаэль развёл руки:

– Воистину так…

– Возможно, что и так! – поднял палец Уриил, делая ударение на первом слове. Затем менее громко повторил:

– Возможно… Я задам прямой вопрос, надеясь на прямой ответ – жнец исполнил твою волю?

Самаэль не спешил отвечать. Он откинулся на высокую спинку кресла, стряхнул волосы со лба.

– Система не страдает от единичного эксперимента…

– Прямой ответ!

– …но система всегда сбоит. Это встроено в её структуру, и именно на отслеживание сбоев мы и поставлены. Каждый из них несёт в себе рациональное зерно и может быть расценен как…

– Да знаю, божье попущение. Именно им ты и прикрывался, когда скормил людям плоды Познания – Пандемоний тебе в подарок. Шутку, что Великую Мать люди считают седым старцем со светящейся лысиной на облаке, думаю, она по достоинству где-то там оценила. Хотя… Воспроизведи момент со жнецом, будь так добр.

Самаэль трагически вздохнул, но голографический экран оживил. Койка с лежащей старухой, перед койкой фигура в мешковатом деловом костюме. «Тьфу!» Меткий плевок. «Миссис Возник, подождите! Я просто следую протоколу!» «Изыди, демон! А-ааа!!!» Ответный плевок на ковёр. «Да пошла ты сама, старая карга…» Жнец, уходящий в стену.

Уриил после молчаливой паузы принялся спокойно рассуждать:

– Жнец не может иметь своей воли. Он даже не сущность, а функция. Всадники, конечно, формально подчинены тебе, но мы оба знаем – то, что древнее нас, может быть и неподконтрольно. Вот только Всадники, функциями которых являются жнецы, единично и избирательно не работают. Ты тут мне графики рисуешь, презентацию делаешь, а ведь воли-то своей жнецу не выказывал. Прикрываешься, глаза отводишь… Нет, я понимаю, ты исследовал феномен, прикинул возможности и последствия. Думаю, что и к Всадникам присмотрелся, и жнеца обследовал вдоль и поперёк…

– Его нет, – тихо произнёс Самаэль.

– Что?

– Жнеца Алигера не существует, – повторил седой архангел и улыбнулся. – Она придумала его, чтобы плюнуть в лицо смерти.

Вновь разразилось молчание, на сей раз затяжное. Скорее всего, Самаэль задел управление голопроектором, поскольку изображение стало статичными фрагментами пролистывать бытие реверсины.

Пропалывает грядки на ферме, видна лишь филейная часть, туго обтянутая джинсами. Вылезает пьяная из автомобиля, разбито уткнувшегося в покосившийся фонарь. Задумчиво читает, сидя на унитазе, дамский роман. В свадебном платье целует мужа. Болтает в парикмахерском кресле по телефону, а волосы покрашены в ультрамарин. Рожает первенца. В тёмных очках плачет на похоронах. Пинает в зад какого-то нерадивого рабочего. Сидя на унитазе, задумчиво пишет роман. С мукой на лице печёт блинчики. Уплетает гамбургер, а по запястью стекает кетчуп…

Времена, события, возрасты и сцены хаотично сменяют друг друга, а архангелы всё смотрят и смотрят, не в силах прервать калейдоскоп жизни.

– Великая Мать! – только и может прошептать Уриил.

Шесть

Солёный упругий ветер взъерошил волосы на голове мужчины и заставил того зажмуриться. Ветер нес с собой пляжный песок: тот скрипел на зубах, выбивал слёзы из глаз, сдувал с сигары горячий искрящийся пепел. На горизонте сгущались тучи – надвигался шторм. Но мужчина упрямо сидел на дюне и не собирался никуда уходить: он приглядывал за играющими на пляже детьми, мальчиком и девочкой лет шести. А те не замечали не только наблюдателя, но и надвигающуюся бурю. Впрочем, мужчину всё равно никто не мог бы заметить, его как бы и не существовало.

Он даже был бы рад, если бы его действительно не существовало, но вон та шестилетняя соплюха, строящая с, как она считала, братом огромный песчаный замок на берегу, однажды его придумала и он стал собой – самым могущественным и осведомлённым существом Вселенной. Если бы кто-то удосужился бы что-то у него спросить – он всегда знал ответ. И не мудрено – мужчина являлся воплощённым хаосом, а именно хаос знал всё обо всём, что невыносимо скучно. Если вы знаете всё обо всём, пропадает смысл бытия, да и вообще смысл чего-либо. Но однажды появилась Великая Мать – существо, которое начало фантазировать. Оно придумало Землю, космос и звёзды, океан и пляжи на берегах, леса, реки и облака и даже Луну, которая всегда повёрнута только одной стороной к Земле – вот такая прихоть. Причину своей прихоти существо забыло. Вообще, отличительной особенностью существа была способность забывать. И, даже воплотив в реальность сам хаос и назвав его Алигером, существо позже о нём не помнило. Но Алигер, увы, не мог забыть Великую Мать, как и ничто из её творений. Именно поэтому ему приходилось постоянно приглядывать за забывчивой фантазёркой – а кому еще быть хранителем Бога, как не Смерти.

Виктория вышла на террасу дома и принялась звать детей.

– Ну наконец-то проснулась… – ворчливо пробормотал Алигер и сплюнул на песок сигарный окурок. Мать придумала свою новую опекуншу и по совместительству внучку жуткой соней. Заботливой и доброй, но соней. А кто без недостатков? Взять хотя бы его, Алигера – имел слабость к кубинскому крепкому табаку. Причин на то не существовало, но так придумала Мать, а потом забыла – почему.

Алигер вздохнул, вновь посмотрел на темнеющее небо и подумал о людях, что потеряют завтра кров, утонут в подвалах и будут спасаться от сошедшего селя на крышах. Они станут молиться, взывать к небесам, к мудрому и любящему богу… А бог, между тем, примется рядом с ними хлопать испуганно серыми глазками, полными слёз. И никогда не сможет ответить на вопрос «почему». Могла бы, тогда и не было бы ничего.

Иронично.

Автор Дмитрий Перовский 

Родился 28 августа 1971 года в Москве. По профессии – архитектор, хотя с детства мечтал стать писателем. В школе был юнкором «Пионерской правды», участвовал в литературных конкурсах, семинарах и журналисткой работе: первая газетная публикация состоялась в возрасте 12 лет. Фантастические рассказы начал писать ещё в детстве, однако первая опубликованная работа относится к 1990 году, ко времени службы в армии. После неё твёрдо решил, что написание фантастики останется лишь хобби. С 2002 года под псевдонимом Дмитрий Перовский начал участвовать в сетевых литературных конкурсах, имеет несколько публикаций в периодике и сборниках.