Документально-художественное повествование, которое мы продолжаем печатать, в этюдах-портретах рассказывает о судьбе Надежды Михайловны Половцовой, именем которой был назван сталерельсовый завод, поселок при нем, а потом и город Надеждинск (ныне г. Серов Свердловской области). Читателя ждут встречи с людьми, окружавшими Надежду: ее отцом бароном Штиглицем, супругом А.А. Половцовым, архитектором Максимилианом Месмахером, инженером А.А. Ауэрбахом, вел. княгиней

Александр Штиглиц

Елизаветой Федоровной и другими. События их жизни происходят в С.-Петербурге, Ивангороде, на р. Нарове, в деревне Рапти под Лугой и на Среднем Урале.

  Недавно Серовскому металлургическому заводу было возвращено имя Надежды Половцовой.

                        Тайна барона Штиглица

     Сны и прежде нередко посещали Надежду. Один ей запомнился из самого раннего детства. Явился ей в Петербурге, но навеян был ивангородскими пенатами.

…Иное лето, когда позволяли папашины дела, они трое жили в своем иваногородском имении на реке Нарове. Мамаша так совсем бы оттуда не уезжала. После кончины младенца-сына Людвига на нее нападали приступы болезненного отчаяния. Она никого не могла видеть и спасалась только в ивангородском уединении. Легче ей дышалось в молодой дубовой аллее и в затейливых закоулках усадебного парка – уж Штиглиц расстарался по части древо-кустарных редкостей. Но и когда появилась Надя, Каролина Логиновна неохотно возвращалась в Петербург. Деревянный почти игрушечный дом-дворец Штиглица на Парусинке Ивангорода, как и петербургский, тоже стоял на берегу реки, и за спокойными в преддверии грядущих водопадов водами Наровы барон мог разглядеть очертания фабричных корпусов.

Дача А.Л. Штиглица. Гравюра В. Ставенхагена. 1867 г.

Его и самого окрестности по обоим берегам реки прямо-таки заворожили. Сначала впечатлили, конечно, «безработные» о ту пору водопады и остров Кренгольм, разделивший реку на два бурлящих потока. Это какая же силища воды пропадает без дела и дохода! А чуть успокоится река, как тут же явит тебе два супротивных города с причудливым смешением градостроительных стилей, нравов и обличья горожан – шведов, немцев, русских.

А уж эти две неуступчивые каменные крепости – Нарвская и Ивангородская по обоим берегам! Обрусевший немец, Штиглиц оказался здесь в стихии своей генетической памяти, где в вечном то борении, то согласии соседствовали и немецкий педантизм, и шведская неуступчивость, и славянская безоглядность. Каждая из этих стихий чем-то своим одарила Штиглица. Но для дачной жизни выбрал он правую, русскую, сторону Наровы – ивангородскую. Здесь, у правого водопада, и обзавелся своими фабриками-мануфактурами.

Неподалеку образовался рабочий поселок, получивший ласковое название Парусинка – суконная фабрика Штиглица, помимо прочей продукции, производила парусину для нужд российского флота. Потом и весь правый берег Наровы до Ивангорода стал

Профессор архитектуры А.И. Кракау

именоваться Парусинкой. Здесь Александр Людвигович свил гнездо летнего семейного пребывания – особняк-сказку сотворил ему архитектор Александр Иванович Кракау.

Они нашли друг друга и сошлись в 1850-х, когда питомец Императорской академии художеств, успевший насладиться образцами итальянского зодчества, служил старшим архитектором в Первом округе путей сообщения и строил Петергофский (ныне Балтийский) вокзал одноименной 30-километровой железной дороги из Петербурга в Петергоф – в летнюю дачу императорской семьи. А Штиглиц из своего, как говорится, кармана финансировал тогда прокладку этой дороги, употребляя на то весь немалый доход от Екатерингофского сахарного завода. Надо при этом сказать, что сталерельсовая дорога, приноровленная к российским пространствам, с той самой поры всегда и неотступно витала в мечтах Штиглица этакой синей птицей. Как российская транспортная перспектива и неизбежность.

После ивангородского особняка он же, академик и профессор Александр Кракау, возвел на Парусинке храм Св. Троицы, а на Английской набережной Петербурга – тот самый дом-дворец барона Штиглица. И храм Троицы на Парусинке, и особняк на Английской набережной, успевшей побыть набережной Красного Флота, пережили все смертельные напасти революций и войн и по сей день остаются памятниками исторических событий и зодческого искусства.

Храм Св. Троицы на Парусинке был сооружен над могилой жены Штиглица – Каролины Логиновны Миллер (ум. в 1873 г.). В годы Великой Отечественной войны он почти не пострадал, а разрушался в мирное послевоенное время. Были снесены три из пяти глав, разрушен портал входа в склеп, осквернены гробницы. Церковь использовалась как склад на стройплощадке Нарвской ГЭС. Восстановление храма началось в 1997-м благодаря подвижничеству о. Александра (Салыкина).
Фотография 1890 г. Из фондов Эстонского исторического музея.

Надя росла папашиной дочкой. Ей нравилось, когда гости называли его бароном – такой большой, уютный и теплый барон. Её всегда тянуло к нему прижаться. И мамаша тоже на свое прозвание походила – пребывала именно баронессой со смешным хороводом буквы «с». Папаша, чем бы ни был занят, сразу все откладывал в сторону, когда появлялась Каролина Логиновна. Баронесса умела поставить себя в доме.

Перед сном папаша непременно что-то читал дочери. Так было и в ту петербургскую ночь после их совместной прогулки на окраинную Смоленскую слободу, где демонстрировали первую в столице конную железную дорогу – колеса двух ее вагонов, влекомых парой лошадок, катились по обитым железом деревянным брусьям.

Укладывая в постели 12-летнюю дочь, барон раскрыл попавшую под руку книгу. В ней писалось про осаду и взятие Нарвы русским войском летом 1704 года. Папаша читал тихо и монотонно: «9 августа, несмотря на упорное сопротивление шведов, Нарва пала, и Петр въехал в нее победителем, велел прекратить грабеж и, как рассказывают, в гневе на ослушание мародеров заколол одного из них шпагою».

Надя лежала в постели с закрытыми глазами, и ничего не мешало ей видеть перед собой всю картину происходящего.

  В какое-то мгновение она и вовсе забылась сном и увидела рыночную площадь Нарвы – островерхую, черепичную, булыжную, а среди домов и людей – себя, мечущуюся и одинокую в толпе. Люди куда-то бежали, надо было бежать и ей. Оказалось, бежали к той самой смоленской конке, вагоны которой были еще пусты. В дверях стоял кондуктор и продавал билеты. Надя хватилась: никаких денег у нее не было. Ее обгоняли, толкали, вагоны быстро заполнялись, и вот она уже почти одна на площади, и слышна уже близкая ружейная пальба. И тут появился мальчик. Он бежал к конке и проволочной погонялкой катил перед собой колесный обод. Вот он подхватил свой транспорт и уже почти шагнул в вагон, но потом вдруг оглянулся на нее и вернулся.

Конка

   У тебя нет денег? – спросил.
  Она утвердительно и отрицательно мотала головой, не находя слов от страха и растерянности.
   У меня есть рубль, сказал мальчик и протянул ей большую монету. – Возьми.
   А ты?
   Ах, да! – спохватился мальчик. Но мы поделимся с тобой.
  Он взял монету двумя руками, пытаясь разломить пополам, но монета не поддавалась. А пальба приблизилась, кондуктор торопил, и люди в вагонах кричали.
  Мальчик зажал монету зубами, и она, наконец, поддалась, разломившись на две половины. Отдав половинки кондуктору, они оказались в вагоне, и конка застучала по булыжнику железными колесами.
  
Надя ничего не таила от отца, утром она рассказала ему и этот свой сон. Барон как-то замер вдруг и долго сидел неподвижно, обратив взор в невскую даль за окном. И на реке, и на ее берегах было неохотное утреннее движение…
– Спасибо, дочь, – вдруг сказал Штиглиц и притянул Надю к себе. – Спасибо, родная.
Не сейчас ли только, читая отцово завещание и длинный список облагодетельствованных им людей, поняла она эту его нежданную  благодарность?

Александра Людвиговича с молодых лет капризно и безудержно влекло к себе высокое искусство. В вольнодумном Дерптском университете им владели Шиллер и Гёте, невидаль европейских музеев, оперные премьеры… О другой стихии жизни юноша тогда и не помышлял.

Но на подступах к 30-летию на него холодным душем обрушились смерть отца, его духовное завещание и многомиллионное наследство. Вчерашний студент и неоперившийся чиновник министерства финансов в одночасье стал держателем торгового дома «Штиглиц и К», а одновременно и тоже преемственно – придворным банкиром. Сам император Николай I умилостивил новоявленного креза не сиротить

Портрет А.Л. Штиглица с дарственной надписью А.А. Половцову

российскую казну. После войны с Наполеоном стране нужен был твердый рубль, обеспеченный надежным его держателем. А таковым и был испытанный торговый дом «Штиглиц и К».

Александр вдруг обнаружил, что и железной хваткой денежного дельца отец его не только не обошел, а наградил куда как щедро. Доказала это первая же финансовая удача: придворный банкир успешно реализовал за границей несколько целевых 4-процентных займов – на прокладку Николаевской железной дороги из Петербурга в Москву – первой в стране двухпутной магистрали.

При этом финансовые оппоненты, а особенно «патриотическая» пресса, то и дело кивали на пристрастие придворного банкира к зарубежным фирмам в ущерб заводам отечественным. Но барон смолоду умел считать. Тогда, в конце 50-х, английские заводы поставили России 8,5 млн пудов рельсов на 6 миллионов рублей. То есть запросили 72 копейки за пуд. Российские же частные на Урале заводы – Нижнетагильский и Алапаевский – прокатали, сильно напрягшись, 2,5 млн пудов. И при этом каждый пуд обошелся казне в 1 р. 33 коп. Это ли, считал барон, не хозяйское побуждение развивать и строить рельсовую индустрию!

Молодой финансист умел с выгодой для России партнерствовать с банкирскими домами Европы. Помог отечественной казне в пору Крымской войны. Первые железные дороги строил не только на иностранные займы, но и на свои благотворительные деньги. Ставил суконные, льно- и бумагопрядильные мануфактуры. Вот и в Ивангороде, у Кренгольмских водопадов, основал первые – суконную и льнопрядильную. И то надо сказать, что Нарву об руку с Ивангородом русские летописи издавна величали Ругодивом или Ругодеем – за умелость выделывать из конопли прядильное волокно (пеньку), а из него шить руги (одежды).

Богател и сам Штиглиц. Но богател как-то неслышно, скромно и безрекламно, словно бы доходы, а за ними ордена и титулы беспошлинно падали ему с неба. Про бытовую кротость придворного банкира даже ходил по Петербургу небеспричинный анекдот, что, мол, брадобрей, пользовавший барона долгие годы, так ни разу и не услышал его голоса.

Но с неба, как мы знаем, за просто так ничего не упадет.

Два мощных русла питали денежную реку барона Штиглица – банковское и предпринимательское. Придворный банкир, вице-председатель Главного общества российских железных дорог, управляющий Государственным банком Российской империи… На таких должностях, монопольно ворочая несметным, в разном его выражении, капиталом, даже ангел небесный, не моргнув глазом, себя любимого озолотит. Для этого есть уйма вполне легальных инструментов. Барон пользовался ими неукоснительно и виртуозно. Мимо рта не пронесет и своего не упустит. Но сделай он еще один шаг – и разверзлась бы манящая пропасть ада. У края ее – покосившаяся, дробью меченная, дощечка с полустертым древнебиблейским «Не укради!». На вид медлительный, всегда облаченный в форменный мундир чиновника финансового ведомства, вечно насупленный и во что-то углубленный, барон не делал этого влекущего шага. Императорская казна, касса Общества железных дорог, государственный банковский капитал – это для него повседневно святое. Святее друзей-приятелей, святее жены-берегини, святее пастора его лютеранской веры и… дочери Надежды? Тут бы барон усомнился, и на него дохнуло бы грехом. Бог спас – не угораздило. Грешат ведь люди совестливые. Для бесстыдного грех – привычная среда обитания.

Нарвская суконная мануфактура, бывшая Суконная фабрика А.Л. Штиглица. Конец XIX в. Гравюра из фондов Эстонского исторического музея

Предпринимательские доходы текли к нему малыми ручейками, им самим, казалось бы, и не видимыми. Барон не знал – не ведал, например, что на его нарвских мануфактурах бытует налог на «свинство» – с тех работяг, что не «уважают» фабричное начальство и дерзят ему; невдомек было высокосмотрящему, что в детской его фабричной богадельне (рабочий день на мануфактуре у мужчин и женщин длился 14 часов) няньки поят детей маковым настоем, чтобы дольше спали, а не разевали ртов…

Эти ручейки просто были не в фокусе его зрения.

Мало кто верил барону, по-своему толкуя его насупленную отрешенность и прочие «самости». Разве что какой суконщик его ивангородской «Парусинки»? Да и то едва ли. Барон шел по земной юдоли одиноко.

Зато была у барона богоданная, удивительная по сегодняшним нравам, прихоть. Кроме того, что он по-крупному благодетельствовал то коммерческому училищу и его пансиону, то российскому воинству, то воспитанникам учебных заведений столицы и еще много кому, барон признательно и неукоснительно обеспечивал своих служащих и всех, кто сотрудничал с ним – до артельщиков и сторожей включительно. Говорят, что на его ивангородских мануфактурах рабочим платили не в пример прочим на Кренгольме, и они тянулись сюда пешком и телегами со всей нарвской округи.

Словом, свой предпринимательский капитал барон добывал, по сторонам не глядя, не ведая, кого сиротил и чей карман чистил. А вот возвращал зряче, можно сказать, персонально. Брал, словом, у безликой толпы, а возвращал – глаза в глаза. И не скудела рука дающего. Возглавив в 1860-м Государственный банк, он, еще до известных преобразований царя-реформатора, измыслил для служащих ссудо-сберегательную кассу и три года оставлял в ее пользу львиную долю своего банковского жалованья. Эти пожертвования потом составили «капитал имени барона Штиглица», и из его процентов выдавали пособия вдовам и сиротам служащих. Той же тороватостью соплеменникам отмечено было, как мы знаем, и его завещание. Никого из своих сотоварищей по жизни и работе не забыл придворный банкир.

Вот такой российский крез опочил октябрьской ночью 1884 года на семидесятом году жизни. Не знал удержу ни в делании денег, ни в благодеяниях. Богат, как Штиглиц, говорили петербуржцы. Только ли к его карману надо отнести эти их слова?

А как досталась барону дочь? Эту тайну Штиглиц, кажется, унес с собой. И те, кто был в нее посвящен, тоже хотели, чтобы она навсегда осталась тайной.

После ухода всех близких к этой загадке, по разным печатным источникам, гуляла под рубрикой «ни для кого не секрет» красивая легенда, что Надежда была внебрачной дочерью сына императора Павла I великого князя Михаила Павловича и некоей фрейлины К. Младенцем якобы была она банкиру подброшена с именем и датой рождения, а также с вымышленной фамилией Июнева (в июне, мол, подбросили). Словом, царских де была кровей. Однако семейная эта интермедия не была подтверждена ни единым серьезным фактом и сочинена много после кончины всех ее действующих лиц.

Парусинка. Вид на Льнопрядильную фабрику. Фото начала XX в. Из фондов Эстонского исторического музея

В двух приватных письмах И.С. Тургенева была озвучена и другая версия появления на свет нашей героини. Надежда в ней оказалась внебрачной дочерью самого Александра Людвиговича. Однако и тургеневский слушок не был, что естественно, никогда и никем подтвержден. На могильном склепе Н.М. Половцовой, кстати сказать, значится девичья фамилия – Юнина. Эта фамилия «санкционирована» самим ее супругом, почившим на год позднее жены. Что это было с его стороны: усугубление тайны или ниточка к разгадке?

А еще в семье неслышно теплилось поверье, нашептанное девочке на детский ее вопрос про имя. Как папаша с мамашей долго-долго, не теряя надежды, ждали-искали себе дочь самую лучшевсехную и когда, наконец, нашли-дождались, то имя ей назвалось само – Найда-Надя-Надежда.

Как видим, поле для поиска и фантазий перед нами открывается неоглядное. Но мы не пойдем по нему: пусть тайна останется тайной, как того хотели ее современники. Помирим все версии на одной: Надежда Михайловна Юнина-Половцова была приемной и многожданной дочерью-наследницей придворного банкира Александра Людвиговича Штиглица.

Автор — Горбунов Юний Адексеевич