Какие сны в том смертном сне приснятся,
Когда покров земного чувства снят?
Уильям Шекспир

версия в журнале

История 1

 – Нужно рассказать об этом…
Серёжка выглядел напуганным. Бледный и весь какой-то задёрганный, он всячески сторонился оврага, то и дело нервно оглядывался по сторонам. Сентябрьский ветер трепал его жиденькие светлые волосы, а расчёсанные комариные укусы на тонких ногах почему-то навевали мысли об ушедшем лете. От этого становилось тоскливо.
– Он умер, – сухо произнесла Марина.
– Наверное… – Серёжка сделал шаг в направлении дачного посёлка. – Взрослые разберутся. Пойдём уже!
Но Марина не двигалась с места. Она стояла на самом краю дороги и зачарованно глядела на дно оврага. Там лежал человек. Кто он такой, Марина не знала, – по крайней мере, в посёлке этого мужчину никогда раньше не встречала. На вид незнакомец казался довольно старым: лет пятидесяти, а может, и того больше. Одет в какую-то рвань. Длинные пепельного цвета волосы всклокочены, торчат слипшимися прядями, а кожа, некогда коричневая от грязи и загара, ныне сделалась землисто-серой – смерть выбелила…
– Ну же! – Серёжка едва не сорвался на визг.
«И чего он боится?» – подумала Марина. Что мужчина в овраге мёртв, и так было ясно – хватило времени детально всё рассмотреть, – но вот отчего так трясся этот глупый мальчишка, она решительно не понимала. Ну да, запах… Характерная вонь мёртвой плоти маслянистым облаком окутывала местность, привлекая внимание мелких летающих тварей, разнообразных жучков-паучков и, вероятнее всего, всевозможного зверья, из тех, кто питается падалью. Солнце ведь ещё не до конца утратило свой летний запал, а туманная осенняя прохлада лишь скромно жалась по утрам у порога, посему покойник пребывал в прескверном состоянии.
Но Марину это нисколько не смущало и не отталкивало. Ни на секунду не отводя глаз, она старалась как можно тщательней запечатлеть в памяти представшую её взгляду картину. Тут и там вокруг тела жужжали золотистые мухи, а в коже на щеках покойника что-то неустанно копошилось и извивалось. Один вытаращенный глаз был устремлён куда-то в сторону леса, другой комком белой пены застыл в глазнице. Рот же оказался распахнут и виднелись гнилые зубы, а на небритом подбородке смутно угадывались следы запёкшейся крови. Что ещё? Вывернутая под неестественным углом шея да скрюченные пальцы, с чёрными полосками грязи под желтоватыми, давно не стриженными ногтями… Вся перепачканная в земле и листьях, закопчённая от времени и постоянной носки одежда… Одного ботинка не доставало, и куда он делся, было не ясно…
«Будь овраг залит водой, – меж тем размышляла Марина, – тело нашли бы намного раньше. Вода всё выносит. Всё выкидывает. А может, и не нашли бы. Просто утонул, и всё. И никто ничего никогда не узнал бы… – А секундой позже: – Интересно, у него есть кто-нибудь, кто его ждёт, кто будет его искать?»
– Я ухожу, – напомнил о своём существовании Серёжка. – Ты идёшь?
Марина никак не отреагировала. За всё то время, что она знала этого худенького и крайне болезненного на вид мальчика, она успела свыкнуться с его капризами. «Нытик и мямля», – понимала Марина, хотя ни разу не произнесла этого вслух.
Однажды мама сказала, что нехорошо обижать людей – не стоит этого делать, даже если твои слова являются правдой. «Но ведь правду говорить надо», – удивилась тогда Марина, на что мама лишь вздохнула и покачала головой: «Не всегда, солнышко. Понимаешь, именно правда больше всего и обижает людей, задевает их чувства. Та правда, которую они пытаются не замечать, которую хотят спрятать от самих себя».
Истинный же смысл этих слов дошёл до Марины много позже – тогда, когда мама умерла.
– Погоди минутку, – попросила Марина.
– Нет, – буркнул Серёжка и, помявшись, смущённо добавил: – Мне страшно. Ведь это… это настоящий мертвец!
«Вот именно, – подумала Марина. – И когда-то он был живым человеком. А теперь… теперь вот уснул… И сейчас ему снятся сны. Те особые таинственные сны, недоступные живым».
Мама умерла от какой-то страшной женской болезни. По крайней мере, так охарактеризовал болезнь дедушка, уверенный, что внучка его не слышит. Но Марина услышала. И во время визитов в больницу ей не единожды доводилось наблюдать следы этого недуга на измождённом лице матери. Марина чувствовала, как зараза клокочет в груди родительницы, и слышала, как слабо-слабо бьётся материнское сердце. А по ночам Марина лежала без сна, беззвучно плакала, тщетно взывала к Богу и просила у него помощи. Увы, Бог так и не откликнулся. И хотя взрослые уверяли, что он услышал её молитвы, что рано или поздно всё непременно наладится и мама обязательно выздоровеет, мама всё равно умерла. Таким же солнечным днём, как нынешний. Просто уснула и больше не просыпалась…
«Теперь мама отправится на небеса, к Боженьке», – чуть позже бормотала бабушка, поглаживая Марину по голове. «Но ведь никаких небес нет, – шептала в ответ Марина, – и Боженьки тоже нет, иначе бы он всё исправил!» Видимо, бабушка решила не спорить, тихо сказала: «Зато маме больше не больно. Всё хорошо, хорошо… – И, подумав, добавила: – Она просто уснула. Просто уснула…» А Марина молча смотрела куда-то в пол, и всё многообразие мира тонуло в глубине её тёмных глаз, исчезая там навсегда.
Что же это за сновидения такие, после которых нельзя проснуться? Или не хочется? А может…
Марина повернулась к Серёжке.
– Помоги мне, – попросила она.
– Чего?
– Я хочу, чтобы ты меня похоронил.
От удивления Серёжка даже рот раскрыл. О трупе он уже и думать забыл, всё его внимание полностью поглотили слова Марины.
– Мёртвые спят и видят сны, – пояснила она. – И этот человек тоже спит. Ему также снится сон. И я думаю… – Она замялась, опустила глаза, подняла их вновь. – Я думаю, если лягу рядом и притворюсь мёртвой – если очень-очень постараюсь! – быть может… и я увижу такой сон. Пойму, что им снится и почему они не просыпаются.
Какое-то время они молчали, напряжённо разглядывая друг друга. По пустынной дороге ветер гонял пожелтевшие листья и всякий сор, трепал подол Марининого сарафана и лёгонькие (даже слишком для такой погоды) Серёжкины шорты с футболкой. Откуда-то издали эхом доносились голоса взрослых, лаяли собаки. Там текла своя жизнь, ещё пока недоступная для детей, непонятная им, но и, что греха таить, не шибко-то интересная. И никто из взрослых даже и не догадывался о том, что творилось ныне на дороге, в овраге у которой лежал мертвец.
– Ты дура! – вдруг яростно прокричал Серёжка. – Дура, дура, дура!
Он развернулся и, заливаясь слезами, бросился к дому, а Марина, слегка смущённая, грустно смотрела ему вслед. На какое-то мгновение она поверила, что этот трусливый мальчишка согласится помочь. Или хотя бы подождёт, прежде чем растрепать родителям. Но… вышло иначе.
Она обернулась и окинула мертвеца тоскливым взглядом. Вид смерти не вызывал у неё отвращения или ужаса, а запах тления не отталкивал прочь. Всего лишь навек уснувший, которому снится сон небытия.
Такой же сон, какой видит и её мама…
Взрослые поначалу не приняли всерьёз Серёжкин рассказ. Они улыбались, жевали шашлык, потягивали холодное пиво из банок и понимающе кивали, но при этом совершенно не торопились идти к дороге, дабы убедиться в достоверности его слов. И чем дольше это продолжалось, тем громче рыдал Серёжка.
Но уже спустя полчаса все разговоры взрослых непосредственно касались «ужасающей» находки детей. Тело подняли из оврага; местный врач наспех его осмотрел; участковый составил протокол. Мужчину никто не знал. Судя по одежде – какой-то бродяга. Судя по травмам – угодил под автомобиль.
– Дорога тут широкая, тёмная, – предположил кто-то. – Видать, ночью пьяный шатался, вот и сшибли. А водитель наверняка умчался впопыхах – от греха подальше. Так-то обычная ситуация.
Остальные согласились. Тело увезли, а на детей остаток дня косились с каким-то непонятным для самих детей состраданием, томно вздыхали, о чём-то судачили меж собой и многозначительно переглядывались. Женщины даже умудрились всплакнуть, хотя, в принципе, ничего такого и не произошло. Серёжке льстило подобное внимание: он зарделся, гордо ходил из комнаты в комнату и высокомерно на всех посматривал. Марина же молчала, удивлённая поведением родственников и бесконечными причитаниями бабушки.
Спать её отправили раньше обычного, сославшись на какую-то, якобы запредельную тяжесть минувшего дня и отъезд в город, запланированный на утро. Между собой же взрослые неустанно твердили о шоковых состояниях и «таком ударе по ещё не окрепшей детской психике».
Но спать Марине не хотелось. Она неподвижно лежала в постели, немигающим взглядом уставившись в потолок. И лишь однажды, услыхав скрип половиц за дверью, притворилась спящей. Кто-то тихонько приоткрыл дверь, заглянул в комнату, облегчённо вздохнул и убрался восвояси.
Не спалось Марине и много позже, когда за окном уже было темным-темно, а все разговоры в доме стихли, сменившись едва различимым похрапыванием из спален. Для надёжности выждав ещё с полчаса, Марина выскользнула из-под одеяла и, накинув поверх пижамы курточку, бесшумно выбралась из дома.
К тому времени, когда она вышла на дорогу, занялся дождь. Протяжно завывал ветер, и в воздухе отчётливо ощущались грядущие холода. Неумолимо надвигалась осень. Совсем скоро эта тоскливая пора перестанет довольствоваться одними лишь ночами, и тогда дни превратятся в унылые пасмурные будни. И так до тех пор, пока не выпадет первый снег, а лужи не покроются коркой льда.
Марина быстро отыскала то место, где накануне днём был обнаружен мертвец. Ныне овраг, естественно, пустовал – лишь пожухлая трава да чавкающая грязь вперемешку со щебёнкой и опавшими листьями на дне. Какой-то прошлогодний мусор.
Но может… вовсе не обязательно, чтобы был покойник? Может, достаточно и самой могилы? Ведь овраг этот и есть могила – здесь человек встретил свою смерть: уснул и погрузился в беспробудный вечный сон.
Марина начала спускаться по склону на обочине дороги, осторожно ощупывая ногами ненадёжную почву, чтобы, не дай бог, не сорваться и не покатиться кубарем вниз. Лёгкая куртка нисколько не защищала от разошедшегося дождя, и пижама довольно быстро намокла, сделавшись холодной и неудобной. Сырые волосы надоедливо лезли в глаза, закрывая обзор, но Марина не обращала на них внимания.
Оказавшись на дне оврага, она некоторое время просто стояла, ни о чём не думая и ничего не замечая. Потом села на стылую мокрую землю, – поёжилась, когда вдоль позвоночника ледяной волной прошёлся озноб. В этот момент в вышине что-то ухнуло, раскат прокатился по небу, метнувшись куда-то за лес. А по дороге яркой вспышкой промчался автомобиль. Водитель даже и представить себе не мог, что там – за пределами видимости, в глубокой тёмной яме – сидит маленькая девочка, равнодушно наблюдающая за быстро удаляющимся светом фар его машины.
Когда же этот синтетический свет полностью растворился во мраке, навсегда исчезнув из её жизни, Марина принялась закапывать себя, покрывая ноги и тело липкой влажной землёй, ветками кустарника, перегноем опавших листьев.
Словно по-настоящему умерла. Спать и видеть сны, те самые сны…
Марина растрепала волосы и улеглась на землю, глянула в темноту неба, с которого на неё обрушивались потоки дождя. Зачерпнув пригоршню листьев, она рассыпала их по лицу, закрыла глаза и слегка повернула голову. Раскинула руки и затаила дыхание. Лежала, слушая монотонное бормотание дождя да протяжное завывание ветра, спиной ощущая холод здешней могильной земли и чувствуя запах… ещё не выветрившийся, едва уловимый запах тлена.
Быть может, теперь ей удастся увидеть сон – тот самый, что снится человеку из оврага; тот самый, что снится маме… Сон, после которого не захочется просыпаться.
Так она и лежала; дождь продолжал набирать силу, а по дороге изредка проносились автомобили…

версия в журнале

История 2

Вагнер курил уже третью сигарету подряд, при этом краем уха слушая занудное бормотание радио. На город надвигались заморозки: обещали снег и гололедицу. В принципе, грядущее уже ощущалось: ночи стылые, дождливые; ежедневные капли на лобовом стекле; редкие прохожие в пальто – жмутся, сутулятся, стараются не смотреть друг на друга…
Заглушив двигатель, Вагнер приоткрыл окно и швырнул окурок в темноту, сам же откинулся на спинку сиденья, тяжело вздохнул. Взгляд его скользнул по ограде, крестам и могильным плитам за ней. «Где-то там, в глубине этого старого кладбища, – подумал он, – ты спишь и видишь сны, запретные для мира живых».
Конечно, Вагнер была не настоящая его фамилия. Этакий творческий псевдоним, что он присвоил, впечатлённый величием и трагичностью музыки великого немецкого композитора. По паспорту же он значился Александром Вахрушевым. «Сашка-озорник» – как его в детстве ласково называл отец.
Отец…
– Ладно, быстрее начну, быстрее закончу, – подбодрил себя Вагнер.
Он выбрался из сонливо-тёплого салона и какое-то время дышал чистым ноябрьским воздухом. После обошёл свой дорогой автомобиль и извлёк из багажника фонарь, лопату и брезентовый мешок на молнии.
Где именно похоронена девушка, Вагнер помнил плохо. С тех пор, как он последний раз навещал её могилу, прошло уже несколько лет. Тем не менее в душе ещё теплилась надежда, что память прояснится, как только он окажется в знакомых местах.
В голове же приятно шумело после дорожки кокаина, залитого дешёвым коньяком. «Ангельскую пыль» Вагнер стремился приобретать высшего качества, чего нельзя было сказать об алкоголе. Так или иначе, то была ударная смесь. И потому, пробираясь вдоль могил, Вагнер не особо соблюдал осторожность – не опасался попасться на глаза сторожу, с тем учётом, конечно, что тот здесь имелся. Где-то в глубине души Вагнер даже хотел, чтобы его поймали и отправили в каталажку, обвинили бы в вандализме или ещё в чём-нибудь этаком. Вряд ли подобная новость серьёзно скажется на его репутации. Но вот проспаться и одуматься у него будет времени предостаточно.
Сторожа он так и не встретил, а спустя несколько минут после того, как оказался на территории кладбища, наткнулся на смутно узнаваемую тропинку, которая и вывела его прямиком к обветшалой могилке знакомой, но вместе с тем совершенно неизвестной ему девушки.
– Пришёл я, – пробормотал Вагнер, глядя на треснувшее надгробье. – Давненько я тебя не навещал. Да, давненько…
Отложив фонарь и лопату, он уселся прямиком на холодную влажную землю. Порывшись в карманах, достал измятую пачку. Но вот зажигалки не обнаружил. Видимо, оставил в машине.
– Да что ж такое, – вздохнул Вагнер, убирая сигареты.
Могилка была старая. Какое-то время отец приглядывал за ней, носил цветы, приплачивал местным бабкам, чтобы ухаживали, если вдруг его долго не будет. А после инсульта перестал сюда ездить – ныне постоянно сидит дома, смотрит в окно, о чём-то сам с собой разговаривает…
Вагнер помнил, как отец впервые привёл его на это место.
«Здесь, – сказал он, – покоится моя первая и единственная любовь». Подобное заявление очень удивило и сильно расстроило маленького Сашу. Как и большинство его сверстников, он свято верил, что папа любит лишь маму, и наоборот. И вот он хмуро поглядывал на монохромную фотографию незнакомой ему молодой женщины, чьи большие тёмные глаза поражали своей глубиной и серьёзностью, и постепенно осознавал, что мир разительно отличается от того, каким он себе этот мир представляет. «А кто она такая?» – наконец тихо спросил Саша. «Она… – Отец задумался, посмотрел куда-то в сторону. – Необычным человеком она была…» Саша вновь уставился на надгробный камень, долго изучал дату рождения и смерти, пытаясь сосчитать в уме, сколько же лет прожила эта «необычная» девушка. «Двадцать три, – сказал отец, и Саша невольно поёжился: откуда папе было знать, о чём он думает? – Ей было двадцать три, и она была молчаливая, сама себе на уме. А ещё она знала вещи, которых не знаем мы с тобой; вещи, которые вообще мало кто знает». Следующий Сашин вопрос был вполне закономерен:
«А что это за вещи такие?..»
Вагнер моргнул, прогоняя навалившуюся на него дрёму. Так бы и уснул сейчас, поддавшись воспоминаниям. Журналисты бы впали в экстаз: известный художник-постмодернист найден спящим у могилы, которую собирался осквернить!
«Пора завязывать с коксом», – подумал Вагнер, прекрасно понимая, что это лишь праздные мысли, не несущие за собой и намёка на конкретное действие. Нет, он всё так же будет нюхать порошок, глотать дрянной алкоголь, мотаться по всевозможным клубам и регулярно устраивать оргии у себя в студии. А в свободное время рисовать мёртвых. Да-а… Это было его отличительной особенностью среди тысяч других художников: он создавал портреты живых людей, изображая их гниющими мертвецами. Именно это сделало ему имя, принесло состояние, место в искусстве, а то и в истории. Как оно частенько и происходит: столкнувшись с чем-то неординарным, а отчасти и эпатажным, общественность разделилась на две фракции – на тех, кто Вагнера терпеть не мог, называя его извращенцем, некрофилом и т. д., и, соответственно, тех, кто его чуть ли не боготворил. Как ни крути, а безразличных к его творчеству не было. Заказать же себе такой портрет со временем и вовсе стало модным. Столичная богема с удовольствием пользовалась его услугами, щедро оплачивая подобного рода забавы. Так Вагнер довольно быстро разбогател, обзавёлся знакомыми, получил допуск в такие заведения, куда даже при солидном состоянии попасть крайне трудно. Именно в этих притонах он пристрастился к наркотикам, почувствовал вкус оборотной стороны жизни. Отныне для него не существовало разницы между мужчиной и женщиной, он не верил в мораль и нравственность, в слова и обещания, в надёжность человеческих чувств и силу творчества, как и в то, что деньги способны кого бы то ни было осчастливить. Дни превратились в бесконечный пьяный кошмар, яркий и удручающий. Многие из его последних картин были написаны именно в таком состоянии, и именно о них ценители отзывались как о настоящих произведениях искусства – истинных шедеврах! – неустанно отмечая смелость Вагнера как художника.
Художник!
Вагнер вновь полез в карман за сигаретами, но, вспомнив о позабытой зажигалке, заскрипел зубами и отдёрнул руку.
– Что ж, пора начинать, – буркнул он, нехотя поднимаясь с земли.
Взяв лопату, начал копать и… спустя полтора часа уже мчался обратно – взмокший от пота, с гулко колотящимся в груди сердцем. Наркотически-алкогольный дурман давно выветрился из головы, сменившись адреналиновой взвинченностью. И потому, вглядываясь в пустынную дорогу, сжимая в зубах незажженную сигарету, Вагнер мечтал лишь о свежей порции «ангельской пыли», преданно ожидавшей дома.
А по салону автомобиля медленно расползалось едва уловимое зловоние – даже не запах, но своеобразный намёк, подстёгнутый ужасом от совершённого поступка. Истлевший скелет в багажнике физически не мог смердеть. Прошедшие годы в земле должны были искоренить этот запах…
И всё-таки запах был.
– Что же я, мать его, натворил-то? – выдохнул Вагнер, опуская боковое стекло.
Холодный ноябрьский ветер хлестнул по лицу, дышать стало намного легче. Вагнер вздрогнул, когда увидал впереди пост ДПС. «Совсем о них забыл!» – подумал он, но разворачиваться было поздно. Сбавив скорость, осторожно проехал мимо. Никто не обратил на него никакого внимания…
Позже, будучи у себя в студии, с белым от кокаина носом он расхаживал взад-вперёд, пытаясь унять расшатанные нервы. Все окна были распахнуты настежь, и вдобавок ко всему вовсю работал кондиционер, из-за чего в помещении стало довольно прохладно. Брезентовый мешок лежал на столе. В воздухе витал слабый запах могильной пыли. Со стен на Вагнера равнодушно взирали портреты заказчиков: ужасающие лица на разной стадии разложения. По сравнению с тем, что Вагнер обнаружил в трухлявом деревянном гробу, все эти морды отныне казались ему не больше, чем занятными карикатурами, этакими страшноватыми зарисовками какого-нибудь юного художника-максималиста, подрабатывающего в местной газетёнке. Нет, не было в его картинах шедевральности, не было в них искусства! Робкие попытки прикоснуться к вечности, не иначе. С таким же успехом он мог выводить на холсте схемы электронных цепей, в коих абсолютно ничего не смыслил.
– Дилетантство, – огрызнулся Вагнер. – Пародия на самого себя. Неумелая, несмелая попытка изобразить реальность. И всю жизнь я занимался лишь этим? Жалкие потуги, не больше! Всё это достойно мусорного бака, там этим кляксам самое место!
Он даже сорвал со стены один из портретов: хотел было изодрать его в клочья, но, вовремя вспомнив, что работа предоплачена, оставил полотно в покое.
– Ничего-ничего, – вернувшись к зеркальцу с кокаином, бормотал Вагнер. – Сегодня я создам настоящий шедевр. Он потрясёт всех!
Приготовив холст и набор карандашей, бутылку шотландского виски по случаю и пачку сигарет, Вагнер надел респиратор и резиновые перчатки, приблизился к столу в центре студии и неспешно расстегнул мешок. Респиратор мало помог, и Вагнер, сморщившись от накатившего смрада, в который раз убедился, что всё это не иначе, как его расшалившееся воображение. Неимоверным усилием воли удержав рвотный позыв, жадным взглядом он принялся изучать останки.
– Ты прекрасна, – произнёс он в какой-то момент. – И я покажу твою красоту всему миру.
Он вернулся к холсту, прикидывая, как правильно расположиться, чтобы удобнее было писать. Естественно, позировать покойница не могла, и Вагнер серьёзно переживал, что если хотя бы ещё раз дотронется до неё, то она попросту рассыплется. А требовалось максимально сохранить целостность композиции, передать всё величие смерти, её особую красоту, – сделать так, чтобы все увидели то, что в данную минуту видел он.
И тут покойница приподняла голову, посмотрела на Вагнера тёмными впадинами глазниц, внутри которых скопилась земля, и села.
Вагнер тоже опустился на стул: ноги его вдруг сделались будто ватными и больше не держали отяжелевшее тело. Он с трудом подавил рвущийся наружу крик, широко раскрытыми глазами уставившись на ожившего мертвеца.
– Зачем… разбудил меня? – прошептала покойница.
В том, что он действительно слышит её голос, Вагнер нисколько не сомневался, хотя и представить себе не мог, каким образом, находясь на такой стадии разложения, эта тварь способна издавать какие-либо звуки. Да и вообще, как она может двигаться, мыслить?
– Так зачем?
Только тут Вагнер, наконец, осознал, что от него ждут ответа.
– Я хотел… – Слова никак не давались, в горле пересохло. – Хотел написать тебя…
– Хм… – Забитые землёй глазницы были устремлены прямо на него. – Портрет?
– Да.
– Но зачем?
Мало-помалу сердце Вагнера начало успокаиваться. Он понял, что кем бы или чем бы ни была эта гниющая штуковина и каким бы образом ей ни удалось вернуться к жизни, причинять ему вред явно не входило в её намерения.
– Я… пытаюсь понять… – просипел Вагнер и умолк.
Ужас постепенно оставлял его. Лишь теперь пришло осознание того факта, как крупно на самом деле ему повезло: всё это время он тщетно разыскивал следы смерти, фантазировал о ней, даже грезил, и вот смерть предстала перед ним во всём своём великолепии.
– Понять?
Вагнер потянулся к карандашу и начал медленно выводить абрис сидящей перед ним покойницы. Мало-помалу рука его обрела твёрдость, а движения стали решительней. И вот уже он быстро чёркал острозаточенным грифелем, выделяя наиболее значимые моменты будущей картины.
– Да, понять. – Вагнер прокашлялся. – Мне нужно… Я хочу узнать…
– Что нам снится?
Карандаш замер в руке. Вагнер оторвал взгляд от наброска и внимательно посмотрел на покойницу. Теперь, когда он более-менее к ней привык, она больше не казалась ему такой уж отталкивающей. А ещё он перестал ощущать запах тлена. Так постепенно реальность и представления Вагнера соединились в одно целое, и покойница сделалась тем, что до этого было лишь голой идеей, – она стала совершенством, апогеем творческого поиска, воплощённой мечтой.
– Понимаешь, когда я был маленьким, отец частенько приводил меня на твою могилу, – сказал Вагнер. – Он называл тебя своей первой и единственной любовью. А ещё… ещё он говорил, что тебе известно нечто такое, о чём никто больше не знает. – Помолчав, продолжил: – Отец рассказал мне, как однажды вы обнаружили труп у дороги и как ты попросила, чтоб он тебя похоронил. Ты хотела увидеть… сны мёртвых.
– Серёжка, – задумчиво протянула покойница, и в её голосе Вагнер уловил сентиментальные нотки.
– Да, – подтвердил он. – Серг… Серёжка. Он рассказал мне, как той же ночью ты сбежала из дома и что нашли тебя лишь наутро – окоченевшую, в том самом овраге. Ты была… совсем как мёртвая. Но ты была жива.
– Жива…
Вагнер вспомнил, как спросил отца, что за вещи знала его странная знакомая. «Она знала, что снится мёртвым, сын, – ответил тогда отец. – В ту ночь, тоскуя о матери, она пошла к этому оврагу и… умерла. Она была мертва до утра, пока мы не отыскали её. И всё это время ей снились сны. Особые сны…»
И вдруг, повинуясь какому-то внутреннему порыву – неизвестному доселе творческому импульсу, – Вагнер взял ластик и начал стирать зарисовку. Только сейчас он понял, какую именно картину собирается создать. Всё это время он изображал жизнь посредством смерти, а теперь он напишет смерть, отобразив её через жизнь.
С лёгким шуршанием карандаш вновь заскользил по холсту.
– Нам снится жизнь, – прошептала покойница. – Это как воспоминания… Даже нет, это и есть воспоминания. Бесконечная череда образов, пережитков прошлого, слов, поступков, впечатлений… И это никогда не кончается, потому что дальше уже ничего нет, как нет и пробуждения. Мы спим вечность, и вечность нам снится один и тот же сон. Будто кино – снова, снова и снова… И оно никогда не надоедает, ведь уже некуда спешить – всё давно свершилось… Поэтому такое нельзя до конца назвать сном, это – сновидение памяти. Мы помним свою жизнь и переживаем её раз за разом. И в ту дождливую ночь, уснув, я увидела именно это… То была моя смерть. А когда меня разбудили… наверное, я так и не оправилась… Не смогла вернуться к нормальному, привычному для меня и всех окружающих укладу жизни…
– Так что именно тебе снилось?
Покойница долго не отвечала…
К рассвету картина была окончена. Вагнер воспалёнными от наркотиков и недосыпания глазами удовлетворённо рассматривал свою работу. То, чего он так жаждал, у него получилось – он показал смерть, всю её монументальную красоту и мрачное величие. И фоном для этого послужила жизнь – её свежесть и очарование, отражённые в ребёнке.
На холсте был изображён тёмный, заросший кустарником и покрытый ковром из опавших листьев овраг; шёл дождь, и вода мутными потоками стекала с близлежащей дороги. А в самом центре оврага, глядя на предполагаемого зрителя большими равнодушными глазами, раскинув тонкие руки, лежала худенькая девочка. Тело её было припорошено листьями и прочим сором, ноги и руки все в грязи, одежда вымокла от дождя, спутанные волосы растрепались. На её бледных щеках застыли холодные капли, а её посиневшие губы были слегка приоткрыты, и к ним прилипла травинка… Вспышки далёких молний и ещё более далёких воспоминаний отражались во взгляде девочки, и нельзя было точно сказать, мертва она или нет.
Она просто лежала там, на этой могильной земле, мечтая увидеть сны, запретные для мира живых.

версия в журнале

История 3

Старик по обыкновению заперся у себя в кабинете, подъехал на инвалидном кресле к окну и долго-долго смотрел на улицу. Тихое осеннее утро, серое небо над домами да капли на стекле. В квартире больше никого не было, но старик всё равно предпочитал закрывать дверь кабинета на ключ, как если бы опасался навязчивых домочадцев… Сиделка, которую оплачивал ему сын, обещалась прийти ближе к обеду, до этого же времени не появится никто.
Никто.
Ещё до инсульта старик частенько принимал гостей и устраивал долгие занимательные беседы на околофилософские темы, при этом неизменно попыхивая сигарой (теперь от курения пришлось отказаться – так советовали врачи) и маленькими глотками потягивая дорогой коньяк, будоражащий беспокойную, а ныне уставшую и одряблевшую душу. После приступа, утратив контроль над левой половиной тела, он предпочёл доживать свои дни в одиночестве – без людей и разговоров. Так казалось проще, спокойнее, естественнее…
А ещё ему не хотелось, чтобы его видели и запомнили таким – старой развалиной, то и дело пускающей слюни и чего-то мычащей.
Ведь смерть уже навестила его однажды, и она непременно явится вновь. Скоро, очень скоро.
– Лишь краткий день зайдёт за небосклон, настанет ночь одна и беспробудный сон, – вздохнул старик, вспомнив поэзию Катулла.
При этом невольная улыбка тронула его губы – вернее лишь правую их часть, левая же оставалась неподвижной.
«Настоящий Гуинплен», – горько подумал он.
А за окном, переливаясь всеми оттенками тёмно-серого, клубились густые тучи. И скоро вновь пойдёт дождь…
Старик же размышлял о том, как бы хорошо было выйти на улицу, прогуляться под дождём, вдохнуть его запах, свежесть грядущей летаргии, но… без тоски и слёз. Лишь сновидение – спокойствие для мечущейся души. Быть может, он даже повстречает тех, кто ушёл много раньше…
Кто сказал, что смерть должна быть трагична?
Покрутив рычажок управления и тем самым развернув кресло, он унылым взглядом окинул свой стол. Заметки, какие-то деловые бумаги, книга с закладкой, пара буддистских статуэток, позолоченная перьевая ручка – чей-то подарок, но… без лиц, без имён, просто так. А в центре стола лежала раскрытая газета. Взгляд замер на фотографии сына – лицо раскрасневшееся, с застывшими каплями пота, волосы растрёпаны, ворот рубашки надорван; сам же что-то кричит, глаза навыкате, руки сжаты в кулаки… И заголовок прямо под фотографией:
«ИЗВЕСТНЫЙ ХУДОЖНИК ВНОВЬ ДЕБОШИРИТ»
Старик нахмурился, потянулся к газете и яростно, насколько хватало сил, швырнул её прочь.
Слухи, что доходили до него, удручали. А тут ещё местные писаки отчаянно пыжатся, выискивая самые неподходящие моменты и ракурсы, выдумывая какую-то несусветную чушь. Читать подобное было тяжко, особенно если учесть, что с сыном отношения были натянутыми: он мало посвящал в свои дела, а на все вопросы лишь угрюмо отнекивался.
И эти его картины…
Встающие из могил трупы, кошмарные хороводы скелетов, пляска смерти, тлен, тлен и ещё раз тлен. Портреты живых, изображённых гниющими мертвецами; куски плоти и оголённая кость; высохшие мышцы и впалые – двумя мазками белой краски – глаза. Всего лишь полный пугающих образов карнавал, принимаемый глупцами, ничего не ведающими о смерти, за чистую монету.
Бутафория!
К настоящей смерти эти карикатуры не имели никакого отношения. Ни единого сходства, сколько бы сын ни таскался по моргам, ни разглядывал фотографии с мест аварий и катастроф. И вроде бы он был одним из первых, кто увидел последствия терактов в метро… А может, вновь журналисты навыдумывали…
Старик тяжело вздохнул.
Когда-то в детстве он видел мертвеца. Стоял у дороги и – словно в жуткую бездну – заглядывал в глубокий овраг, откуда на него таращилось не столько сведённое предсмертной судорогой лицо какого-то бродяги, сколько воплощённая смерть. И ещё эта вонь… мухи… вывернутые конечности… капли крови на грязной одежде… То, что рисовал сын, заставляло лишь грустно улыбаться – столь далеко оно было от того жуткого образа неминуемой реальности, представшего старику в те далёкие годы.
– Марина, – пробормотал старик.
В памяти всплыло видение – одетая в смешной сарафанчик худенькая девочка с тёмными волосами и кругами под большими вдумчивыми глазами. Она жадно разглядывала покойника, а потом… что же было потом? Ну конечно! Она попросила… попросила похоронить её. «Мёртвые спят и видят сны», – сказала она, а он обозвал её дурой и убежал. На самом деле он вовсе не считал её глупой, просто испугался, поступил как самый обычный «маменькин сынок», как «нытик», как «мямля»… А всё потому, что в тот миг мир пошатнулся в его представлении, обнажив свои зубы: помимо раздавленных кошек и подстреленных птиц в нём можно было отыскать и нечто такое – уродливое, страшное, наподобие человеческого тела в овраге. И он оказался не готов к такому. Ни тогда, ни после. А Марина, напротив, будто бы специально ждала этого дня, этого мига, этой встречи…
Может, поэтому он в неё и влюбился?
Старик раскрыл книгу и пробежался взглядом по знакомым строчкам. Ему всегда нравилось творчество Эдгара По, и он знал, что очень многим оно нравится. Правда, в определённых кругах обсуждать эти тексты отчего-то считалось моветоном, но разве может быть таковым разговор о том, что действительно захватывает?
Увы, нынешним утром чтение не пошло. Смысл постоянно ускользал, несмотря даже на то, что старик прекрасно знал весь сюжет – как-никак, он перечитывал эти произведения невесть сколько раз. Тем не менее мыслями он был далеко. В том сентябрьском дне, в нескольких сотнях километров от города, стоял у края дороги и смотрел на мёртвого человека. Рядом притихла Марина… Могла бы выйти хорошая новелла за авторством мистера По.
Так о каких снах она тогда говорила?
Старик думал над этим не раз, – даже позже, когда Марина умерла от воспаления лёгких в свои неполные двадцать четыре года. Он стоял у её могилы, рассматривал чёрно-белую фотографию на надгробном камне, и слёзы текли по его щекам. И вместе с тем где-то на задворках сознания витало это нездоровое любопытство – что же ей снится? Так он стал наведываться к ней на могилу, а чуть позже начал приводить с собой сына, хотя и сам не до конца понимал, зачем это делает. Жена ругалась, даже пыталась ревновать к покойнице, но он не обращал внимания на её истерики. Впрочем, как и на неё саму. Наверное, именно поэтому, когда она оставила семью, сбежав с каким-то майором, он не особо расстроился. Это не стало ударом, как не являлось и шокирующей новостью, пусть все сочувственно и поглядывали в его сторону, о чём-то шептались у него за спиной, а после пристыженно отводили глаза.
И, если не считать этих странных походов на кладбище, сыну он тоже уделял мало внимания.
«Быть может, это его творчество – результат наших тогдашних прогулок?» – размышлял старик. Но, как то не странно, спустя мгновение ответ ему был уже не интересен.
А вот Марина и её сны – очень!
Выдвинув один из ящиков стола, старик положил на стол револьвер и несколько патронов. Долго разглядывал оружие, после чего откинул барабан и вставил один-единственный патрон.
В ночь перед отъездом Марина сбежала из дома. Её нашли лишь поутру в том самом овраге – холодную, спящую. Она так и не рассказала, что снилось ей той дождливой ночью. Видела ли она то, что снится мертвецам, или же нет? Но с тех пор Марина определённо изменилась. Она стала гораздо мудрее, нежели её сверстники. И даже мудрей многих взрослых.
Какую-то тайну она всё же постигла.
Старик прокрутил барабан и приставил револьвер к виску. Он не особо задумывался о том, что и зачем делает. И уж тем более его не заботило, как этот поступок воспримется обществом, редкими оставшимися друзьями, знакомыми, бывшими коллегами, сыном, наконец. В данный момент попросту не существовало такого понятия, как самоубийство.
Наверное, для Хемингуэя тоже не существовало всех этих клише: он всего-навсего устал…
Но было и ещё кое-что – как будто бы вся история его жизни сводилась к одному этому мигу, мгновению истины, ответу на все вопросы. А может… ему просто так казалось?
– В любом случае скоро я всё узнаю, – хмыкнул старик.
И вот тогда в дверь позвонили.
Какое-то время старик ничего не делал, потом, дождавшись повторного звонка, спустил курок.
Щёлкнул баек и барабан провернулся: значит, не сейчас…
Отложив револьвер, старик выехал из кабинета в коридор. Через домофон осведомился, кто пришёл. «Служба доставки», – было ему ответом.
Высокий парень уверенно внёс большую и, судя по всему, довольно-таки лёгкую коробку.
– Распишитесь, – попросил он, с любопытством оглядывая просторный и практически пустой коридор.
Старик оставил размашистую подпись на протянутом бланке и выпроводил молодого человека за дверь. Минуту-другую молча рассматривал коробку, потом попытался её поднять, но справиться одной рукой оказалось задачей не из лёгких. Кое-как водрузив коробку на колени, он направился обратно в кабинет, где вскрыл её ножом для писем. Внутри всё было заполнено пенопластом, порывшись в котором, старик обнаружил картину. Он вытащил полотно на свет и долго рассматривал изображённую на нём девочку.
А по его морщинистым щекам текли слёзы.
В том, что картина принадлежит кисти сына, старик ни на секунду не сомневался. Но вот откуда сын узнал, как выглядела Марина в детстве? Ведь он никогда её не видел! Лишь фотографию на могильной плите, где Марине уже было двадцать с лишним лет. Больше ничего не осталось.
Так откуда?
И лишь спустя некоторое время старик понял, что именно хотел изобразить сын. В этот раз смерть действительно удалась – её величие, достоверность… Смерть стала настоящей, обрела форму, силу, возродила воспоминания.
Нет, Марина не уснула той ночью – она действительно умерла, чтобы воскреснуть к утру. Каким-то образом сын понял это, сумел уловить тот момент.
Старик положил картину на стол, так, чтобы она накрыла собой револьвер с патронами. В коробе он обнаружил также конверт, быстро распечатал его и извлёк на свет вдвое сложенный листок.
Послание состояло всего из четырёх слов:
«МАМА. ЕЙ СНИТСЯ МАМА»
А потом старик просто сидел в кресле, с наслаждением курил припрятанную до поры до времени сигару и рассматривал изображённую на картине мёртвую девочку, лежащую в тёмном овраге у дороги.
За окном тихим шёпотом осени шелестел дождь.

версия в журнале

Автор: Долматович Евгений

Долматович Евгений

Родился в Ярославле. В 2008 году окончил Ярославскую военную финансово‑экономическую академию по специальности экономист. Печатался в журналах (в том числе электронных): «Мозаика», «Фантоскоп», «Homo Legens», «Город ПЭ», «Процесс», «Урал» и в сборниках: «Очертания» (Ярославский филиал Союза Писателей, 2012 г.), «Аэлита/010» (Екатеринбург, 2014 г.), «Своими именами назовутся» (Рыбинск, 2015 г.). Живет и работает в Ярославле.