версия в журнале
После умиротворяющей шутки Лесогора женщина-река не только успокоилась. Она стала еще ближе к людям, еще похожее на них, во всем своем облике нашла перемены. Вечная – вдруг ощутила возраст, седые струи углядела в водах. Все, как у людей. Стала по ходу течения приглядываться к их повседневному бытованию. И вот что заметилось реке.
Промелькнула чуть поодаль от ее берегов деревня Козаево. В пору осеннего мелководья деревня словно бы отшагивает от реки и жмется к берегу ее сестрицы речки Брусунки, правого чусовского притока. А в половодье опять, извиняясь, подступает к Чусовой.
И вот слышит женщина-река сестрицыны рассказы о том, что на ее берегах, кроме Козаево (Усть-Брусун), еще две деревни стояли – Брусун и Старый Брусун. Рядом – лагеря (не пионерские), пекарня знатная в Старом Брусуне, пруд с карасями… Но извели в округе лес, брусунских мужиков забрали на войну – ни один не вернулся. И опустели берега Брусунки. Брусун еще дышит, а от Старого остались только заросли калины и хрена.
Стала Чусовая внимательнее присматриваться и к своим берегам. Батюшки-светы! Была на левой стороне деревня Игошева – ее нет и в помине. Лещевок было аж три по тому же ее левому берегу, теперь живет одна – у речки Долгой. Не найти и следов деревень Остров, Третьяково… Как люди говорят, корова языком слизнула. И такие потери чуть ли не на каждом десятке километров чусовского берега! Река себе течет, она эти деревни помнит. А люди? А Огнедел? Ведь это, что ни говори, его рук работа: надо – оставил, не надо – смахнул.
Реке оглянуться стало совестно – столько этой были-небыли уже протекла она, не замечая перемен и урона.

художник Волович

версия в журнале
Но ведь и ее, лесогоровы, берега не вечны! И ее, Чусовую, ту, что началась юным ручейком, уже не узнать. И Огнедела тоже понять можно: ему хочется получше обустроить ее берега, заселить непохожими один на другой дачными теремами и чертогами, а вчерашнюю деревянную ветхость – с глаз долой. Значит, дело не в том, что что-то уходит, а что-то новое появляется. А в том, что уходящее не оставляет следа! Канувшие огнеделовы деревни и села – ни креста, ни памятного камня, ни простой зарубки на дереве не сохранили, уходя в небытие. А Лесогору так прямо в радость затянуть мелколесьем хлебные поля, ухоженные покосы, украсить иван-чаем ей, реке, в угоду места часовен, изб, конюшен, кузниц и прочей прежней надобы. Могилы сравнять, радуйся, мол, любимица моя, и не горюй – сделал все, как было! Огнеделу бы заупрямиться такому произволу, а он, оказывается, с Лесогором заодно, ему не до нежностей с человеками, ему большие дела надо вершить, города наращивать.
Течет женщина-река и совсем по-человечьи припоминает, как и ее подружка речка Брусунка, чем и кем красны уходящие в Лету деревушки. Оказывается, не толпами людскими, а чаще одиночными людьми они памятны. А Огнедел ведь заправляет толпой, колхозом, ордой, народом, массами. Глядит поверх. Толпой ему управлять сподручнее. Хоть протест какой сгоношить, хоть на кукурузу поднять. Построил толпу в колонну, лозунг впереди воздвиг, в одну руку серп, в другую молот – и вперед. А с одиночками хлопот куда как больше. У них, как правило, своя голова на плечах, и норовят они сделать все по-своему.
Вот Иван Тарасов из живой еще Верхней Лещевки. Ему велели заправлять колхозом, а он годок побыл председателем и говорит: нет, ребята, я и семье своей, и родной деревне больше блага принесу, если буду делать дело, которое люблю и умею – пчел разводить и охотиться. И партбилетом-то, наверно, Ивану грозили, и другими невзгодами, но большая лещевская окру́га не знала слаще и обильнее меда, чем тарасовский, и немалая его семья росла и множилась в достатке. Давно Ивана Тарасова нет. А память о нем витает над деревней.
версия в журнале
И так повсюду, какого живого местечка ни коснись. Спроси старожила из села Копально, расскажет о двух крестьянских парнях, красных дружинниках, что разоблачили кулацкий заговор, открыто поддержали советскую власть. Угораздило их потом попасть в плен к колчаковцам, бежали, но были пойманы. Их били, предлагали служить у Колчака, а земскому обществу – взять парней на поруки. Общество (толпа) отказало, и парней, девятнадцатилетних, расстреляли на сельском кладбище. Не-ет, догадывается река, с теми, кто не в толпе, Огнеделу хлопотнее. А их, нетолпящихся, все больше и больше.
И советует нам «вечная» река, что помнит все и всех, обозначать ушедшие, уходящие и меняющие облик деревни и села по ее берегам именно тем, что бережет и лелеет память людская. В Козаево, например, оставить благодарную мету «дачнику» Иреку Губайдуллину, последнему «директору-строителю», как его здесь называют, Чусовского завода; в Лещевке – пчеловоду Ивану Тарасову; в Копально – девятнадцатилетним дружинникам и тому, говорят, бытовавшему в селе обычаю – накануне родительского дня топить для покойника баню, но самим в ней не мыться, чтобы ненароком с ним не встретиться. Словом, творить любовью и искусством меты памяти, не считаясь с рвением Лесогора и Огнедела – не оставлять следа. Ведь какое благодарное сыновнее дело для творца!
Но знала ли женщина-река, что за очередным ее островом по имени Дикий, которого она еще не успеет миновать, ее ждет-подстерегает монумент, коему еще не дано точного названия и должной людской оценки? Памятник событию, которое даже ей, реке, добавит седины и живой, почти человеческой боли.
версия в журнале

Автор — Горбунов Юний Алексеевич
Редактор отдела «Река времени» в журнале «Уральский следопыт». После окончания УрГУ работал в редакциях уральских газет, журнале «Урал». Был инициатором создания и первым руководителем всероссийской общественной организации «Содружество павленковских библиотек». Автор книги об издателе-просветителе Ф.Ф.Павленкове и многих научно-популярных статей о нем, серии очерков о женщинах великокняжеской Руси, нескольких книжек публицистики, составитель словаря «Писательницы России». Его очерки и рассказы печатались в «Уральском следопыте», «Урале» и другой уральской периодике.